Мы разлучились, чтобы обязательно встретиться

"Можно я выйду и спрячусь,

Улица, облако, птица.

С рыжей собакой понянчусь

В шапке и в рукавицах:

Как ты когда-то просила,

Чтобы они меня грели;

Мне холодно, мама, я больше не в силах,

Кто я, кто я на самом деле?"

Солнце за окном уже клонится к горизонту, хотя палит всё ещё нещадно. В доме, однако, очень холодно. Снаружи – шум листвы, разговоры и смех людей, завывания ветра и цокот насекомых; внутри – оглушающая тишина, оплетающая шею жилистыми лианами, выбивающая из лёгких воздух, из сердца – чувства. Не шуршит бумага, не скрипят по ней карандаши и перья, не ругается себе под нос из-за соскользнувшей в сторону руки мама, папа не готовит ужин, напевая задорную песенку, которую обычно играл на уде по вечерам... Как, оказывается, тихо, когда ты один. Но он не один. Мама там, в спальне, собирает вещи. В его комнате у стены уже стоят две сумки с разноцветными рубашками, шортиками, витиеватыми сандалиями, карандашами, альбомами, рисунками... Дом совсем опустел, хотя вся мебель на месте. Мама тоже стала совсем пустая. Раньше она часто-часто смеялась, хмурила брови, поджимала губы, улыбалась до ямочек на щеках и много разговаривала. Папа всегда любил её слушать. Теперь мама молчит и ходит всегда грустная, как тучи перед дождём. Только она не плачет. Так ни разу и не заплакала за это время. Когда в тот день она вернулась домой, одна, на ней вовсе не было лица. Следующие двое суток она молчала. Готовила еду, гуляла с ним, купала, но всегда молчала. Потом, ночью, когда на улице хлестал ливень, а в Священное древо то и дело били молнии, мама долго-долго с кем-то разговаривала. Совсем тихо. Потому что сил не было. Следующим утром она куда-то ушла. Потом вернулась, заперлась в мастерской и не выходила до самого вечера. А когда вышла, подарила ему подарок – металлический чемоданчик со светящимся личиком на дисплее, интересующимся всем и вся и смешно пишащим. Сейчас он молча стоял у стены с остальными вещами. — Кавех, – на пороге комнаты появилась мама. Второй раз за эти три недели она не выглядела как бледная тень самой себя – уложила светлые волосы в пышную причёску, надела красивое лёгкое платье с кружевами и оборками, замазала перманентные синяки под глазами. Она подняла сумки и повернулась в сторону коридора. – Нам пора. Он встал с кровати и поспешил следом, дёргая подол платья. — Мамочка, а куда мы идём? Женщина долго молчала. Остановилась на крыльце, подняв глаза к небу, и только тогда ответила: — На поиски своего счастья. Мама привела его в дом своих друзей – они были знакомы много лет и часто ходили друг к другу в гости, лелея надежды однажды подружить и своих детей – поставила на пол вещи, крепко-крепко обняла и сказала: — Папа очень-очень тебя любил. И я тебя очень-очень люблю. И здесь тебя будут любить также сильно. Но в её голосе не было ничего живого. Ни слёз, ни печали, ни грусти. Только пустота. И тогда мама ушла. Навсегда. После себя она оставила только старые чертежи, деревянную шкатулку с кодовым замком, ключи от дома и огромную чёрную дыру, распахнувшую свою голодную пасть прямо в его груди.

***

Один. Два. Три. Четыре. Аль-Хайтам – царь Дешрет, аль-Ахмар, Алый король. Остановка. Разворот. Печать, сдерживающая запретное знание, нарушена, и оно вырвалось наружу, принося бедствия. Один. Два. Три. Четыре. И так по кругу, от запертой с той стороны двери до распахнутого настежь окна – следа недавнего побега. Щёлкает замок. Разве тот когда-нибудь вообще запирался? Какой же Кавех всё-таки идиот. В узилище опасливо, словно дикий зверь в капкан, заглядывают голубые глаза. Убедившись в безопасности обстановки, Дэхья появляется на пороге уже полностью, держа в руках привычный поднос с обедом. Кандакия стоит за её спиной. Ничего себе, глубокоуважаемая защитница деревни Аару польстила честь сего бедного архитектора своим присутствием второй раз за день! Ну не чудо ли. Сколько же желчи было в этой мысли. Хочется долбануть кулаком по подоконнику, чтобы от боли заныла рука; приложиться головой об стену, желательно так, чтоб мозги на место встали, или воткнуть карандаш куда-нибудь под рёбра, чтобы только прекратить, прекратить ненавидеть себя, других, всё в этом чёртовом мире, принять, как есть, смириться и жить дальше без груза вины и ответственности, но... ...Снова. Опять она, самая тёмная часть его естества, ведомая ненавистью, презрением и страхом. К самой себе. Отчего и проецирует их на окружающих. Пытается – Кавех всегда держит себя в руках, не давая ей натворить дел, однако прекрасно понимает – это и есть он, его часть, родная и неотделимая. Фрагмент его личности, зародившийся ещё тогда, в детстве, когда он остался один. Даже несмотря на то, что его всегда окружали люди... Нет, вероятно, она появилась ещё раньше, быть может, в прошлой жизни – настолько сильно срослась с его душой, стала её продолжением, что без потерь не оторвёшь. Она – это перманентное одиночество, страх за единственное родное, что осталось, ненависть к себе за бесполезность и беспомощность, презрение, презрение, презрение... И она рвётся наружу: оскорбить, задеть, причинить боль; захлёстывает вместе с видениями, и направляет всю себя против одного единственного человека. Человека, перед которым можно не прятаться, не скрываться, говорить честно и без прикрас, потому что он всегда поймёт, всегда выслушает, никогда не осудит... Потому что он любит. Как жаль, что он и сам оказался нечестен. — Как ты, птенчик? – с несвойственной ей неуверенностью спрашивает наёмница. Ответом ей становится тяжёлый, наполненный разачарованием и непониманием, взгляд карминных глаз. Женщина стойко его выдерживает, и Кавех сдаётся. — Как долго? – отрешённо вопрошает он. — С самого начала, – мягко отвечает Кандакия, хотя, кажется, не совсем уверена, что правильно поняла вопрос. — И когда он собирался мне рассказать..? – говорит архитектор в пустоту. Дэхья неожиданно отвечает: — Видимо соколёнок надеялся, что ты рано или поздно сам всё разнюхаешь, и ему не придётся начинать неприятный разговор, – подруга сердца кладёт руку на её дрожащее плечо, и женщина несколько успокаивается. Кавех никогда не видел, чтобы Дэхья волновалась... Он снова... Архонты, избавьте его уже от этой всепоглощающей самоненависти! — Аль-Хайтам собирается обсудить с тобой всё, когда разберётся с бедствием, – прерывает неловкую тишину Кандакия. – Ты и так был на взводе... постоянно, он не хотел заставлять тебя беспокоиться ещё больше. — Как заботливо... – бормочет мужчина. Аль-Хайтам всегда был таким. Противно заботящимся, аж до зубного скрежета. Рядом с ним Кавех чувствовал себя едва вылупившимся птенчиком под пристальным взором мамы-птицы. Опекал он, конечно, в своей особенной манере – это было единственное, о чём Хайтам не говорил прямо, и архитектор никогда не понимал причин. Сейчас понимает – он бы просто не принял заботу из-за собственной гордости. Их отношения казались странными... всем. Раньше, ещё во время учёбы, они были дружны, прямо не разлей вода: везде появлялись вместе, смеялись, много-много разговаливали... А потом Кавеху начало становится всё хуже. Видения, презрение к себе, непонятный страх хрен пойми за что...Всё навалилось разом, уничтожило его личность до основания, оставив нетронутой только её. Потому что она и была причиной. Как легко теперь складывается пазл. Аль-Хайтам – царь Дешрет, само воплощение верности и моногамии, не мог просто так отречься от безграничной любви к своей Богине цветов и броситься на шею к случайному мальчишке. А у самого Кавеха регулярно вылезающие в сознании воспоминания Набу Маликаты. Последняя деталька головоломки встала на место. Если так подумать, приступы были всегда. Просто не такие явные. Самый первый ощутимый произошёл именно после того, как он впервые пересёкся с Хайтамом в коридоре общежития Академии. Кавех тогда даже не обратил внимания на пепельноволосого младшекурсника – минуту спустя он, уже в своей комнате, задыхался и заливал слезами учебник по истории пустыни, видимо, усиливший эффект. А дальше стало совсем плохо: дружба с аль-Хайтамом, пары по архитектуре пустыни, домашка по ним же; позже – переезд в их общий дом, что гарантировало постоянные взаимодействия, заказы из пустыни, поездки туда... Не удивительно, что Кавех довольно быстро загнулся от рвущихся наружу воспоминаний. Теперь он даже не знает, винить ли Хайтама в сокрытии правды. С одной стороны, Бездна его знает, что могло произойти в том случае, если бы попытка объяснения свершилась раньше. С другой – аль-Хайтам был бы рядом. По итогу же Кавех двое суток провалялся в тайной комнате Гробницы царя Дешрета. Комнате, в которой всё однажды закончилось и снова началось. Зато стало легче. Тот маленький самоуничижительный кусочек его прошлой инкарнации, конечно, всё ещё грызётся, и, стоит отметить, довольно сильно, но Кавех уверен, что теперь, зная источник всех тех чувств, которые она пораждает в его собственной душе, он сможет её принять, как часть самого себя. Потому что именно таковой она и является. — Кавех? – Кандакия слегка трясёт его за плечо. – Ты в порядке? — Тейват вызывает Кавеха, а-у-у! – щебечет Дэхья, махая пятернёй перед его лицом. Мужчина наконец вырывается из омута собственных мыслей и испуганно смотрит на обеих. Сколько времени прошло? Десять минут, тридцать, полчаса... час? — Извините, я... – с трудом выдавливает он, не узнавая собственный голос. — Ай, ерунда– отмахивается наёмница. – С тобой это не сравнится, конечно, но вот когда я впервые увидела аль-Хайтама в Академии, а это было уже после того, как он в пустыне объявился, я там чуть в обморок на месте не грохнулась! — Переварить такую глобальную правду... тяжело, – мягко говорит Кандакия, подавая ему чашу с водой. – Особенно, когда все уже в курсе. Особенно, когда это дорогой тебе человек. — Особенно, когда это касается и тебя, – усмехнувшись, отвечает Кавех. – Вам никогда не казалось странным, что аль-Хайтам так обо мне печётся? – женщины переглянулись. – Великий царь Дешрет и какой-то бедный мальчишка-архитектор, не странно ли звучит? — За остальных не ручаюсь, но, – пустынница поднимает на него уверенный взгляд, – я всегда догадывалась о том, что ты... — ...реинкарнация Богини цветов. В его волосах расцветает маленький сине-фиолетовый бутон. Падисара.

***

— Кавех написал, что, как только всё закончится, он меня убьёт. Сайно удивлённо выгибает бровь и берёт письмо из его рук. — Конец тебе, благоверный, – изрекает генерал, присвистнув. – Это хуже, чем спать на диване неделю подряд. Аль-Хайтам лишь пожимает плечами. Сколько раз он слышал от Кавеха угрозы – самые разные, даже расправы – и ни разу их воплощения в действительность не видел. — Как продвигается дело у Нахиды? – если бы Мехрак мог, он бы сейчас навострил уши. — Паршиво, – вздыхает Сайно. – В Ирминсуле такой бардак, хоть выкидывай половину. А нельзя, – чемоданчик строит счастливую рожицу и начинает весело кружить по кабинету. – А с этим что? — У "этого" своя выгода от ситуации. — А-а-а, ну понятно. Чего ещё пишет? — Ты разве не читал письмо? – недоумевает секретарь. — Мне хватило первой строчки, чтобы убедиться в серьёзности его намерений. Так что? — Теперь у Кавеха есть жаба. Амон. А ещё он всё знает. — Прям всё? – уточняет генерал. — Абсолютно. — Инадзумский магнитофон... Это ж как он..? Ты чё, спалился перед ним вчера? — Да... — Поразительно. — ...но первой меня слила Кандакия. У Сайно от удивления аж глаза округлились. — Они были уверены, что Кавех знает. — И как это ты, Мистер Предусмотрительность, не подумал о таком варианте? — Было бы у меня время подумать, пока меня сжирала тревога, я бы всё учёл, но, как видишь. Раздаётся тихий стук в дверь. Оба мужчины синхронно оборачиваются. — Войдите. — О, вы тут как раз вдвоём, – в кабинет заглядывает Тигнари. – Я с отчётом. Извини, что устно, писать времени нет, – аль-Хайтам качает головой, мол, ничего страшного. – Кхм, так вот, Лесной дозор вывез в тропики почти всех жаб. Придётся, конечно, усиленно следить за популяцией, но это всяко лучше, чем истребить их. Насчёт объявившихся мошек... тут, честно говоря, уже посложнее, но мы стараемся, как можем. Народные средства от такого полчища едва ли помогают, а наши спреи заканчиваются слишком быстро – буквально все запасы за полдня истратили! – пришлось прибегнуть к помощи алхимиков... Половину дозорных отправили в пустыню для контроля ситуации. В общем, пока справляемся. — Ключевое слово "пока", – отрешённо пробормотал Аль-Хайтам, пялясь пустым взглядом куда-то в стену. — Отчёт Великому мудрецу, ты помнишь? – Сайно помахал документом перед его лицом. – Тогда всё было настолько плохо? — По крайней мере, мне – да, – секретарь наконец забрал из его рук многострадальную бумагу и, лёгко черканув пером, оставил на ней свою подпись. – В начале было ещё относительно терпимо, но на пятый день, когда вымер весь скот, паника охватила всё и всех. От моего преждевременного свержения их останавливал, разве что, страх, хотя бояться к тому моменту было особо нечего, – мужчина поморщился, предаваясь неприятным воспоминаниям. – К девятому дню я загнулся окончательно – уже едва осознавал, кем являюсь. Народ тоже лишился всяких сил, и у нас не осталось выбора. Руккхадевата явилась незамедлительно. Она всеми способами пыталась уговорить меня не умирать, не оставлять пустыню и... – Сайно похлопал друга по плечу, и тот впервые не возражал, лишь горько усмехнулся. – Тогда я думал, что в ней взыграла упрямство, но, проведя столько лет в одиночестве, понимаю, что она просто не хотела лишаться ещё одного дорогого человека. Она... тоже была жертвенна по своей натуре – вбухала столько сил, чтобы спасти пустыню, очистить мою душу и дать шанс вернуться... И лишилась всего сама. Нахиде тоже передалась эта её черта, и боюсь, что когда она найдёт решение в недрах Ирминсуля, то... Ей просто не хватит сил. Руккхадевате не хватило, она же – раза в два слабее, и я... В груди отчего-то закололо. Словно воспоминания о тех временах раскалёнными иглами вонзались прямо в тело. В носу защипало, и аль-Хайтам почувствовал первые капли влаги на нижних ресницах. Тигнари и Сайно, переглянувшись, попрощались и, пообещав зайти позже и забрав некоторые документы, которые нужно было передать Мудрецам, удалились. "Ему нужно побыть одному" – прошептал лесной страж недоумевающему другу сердца, но аль-Хайтам имел слишком хороший слух, чтобы этого не услышать. Пожалуй, Тигнари был прав. Как и всегда. Вот только он сейчас был не один. — После всего, что я о тебе узнал, – подал голос Мехрак, – я просто... не могу тебя винить. Совершённое тобой всё ещё ужасно, но мне не хочется ещё больше ранить тебя своими словами. Прости. Раньше я... знал недостаточно, чтобы составить адекватное мнение о тебе, но теперь могу с уверенностью сказать, что не ненавижу тебя... по крайней мере, не настолько сильно, как раньше. Я называл тебя эгоистом, но... настоящий эгоист здесь, пожалуй, только я. Мне больше не нужно тело. Не ценой страданий невинного человека. Аль-Хайтам поднял на него замыленный от слёз взгляд. Когда он плакал в последний раз..? — Ты получишь желаемое тело, как бы теперь не отнекивался. Я должен искупить свою вину перед тобой, и это самое малое, что я могу сейчас сделать. Люди будут страдать в любом случае, не вижу смысла не воспользоваться такой возможностью, пока она доступна. — Ты ведь не считаешь людей расходным материалом? – осторожно спрашивает чемоданчик. Он старается звучать мягче, но отголоски былой ненависти всё ещё ощущаются в голосе. — Нет. Никогда не считал. Но теперь уверился в этом ещё сильнее. Повлияла ли на это Фаранак, Тигнари, Сайно или, быть может, даже Кавех, он уточнять не стал. Потому что повлияли все они. — Я чувствую вину за то, что совершил, и хочу искупить её. — Ты задумался об этом слишком поздно. — Да. Но едва ли раньше у меня была возможность хоть что-то сделать. Он врал. В первую очередь самому себе. Почему он молча наблюдал за последсвиями своих действий? Всё просто – эйфория. От обретения желаемого. Он вернул к жизни любимую, избавил её от страхов и забот хотя бы рядом с собой, да и сам зажил спокойно, но... удача вновь повернулась к нему боком, если не задницей, – всё пошло наперекосяк. В очередной раз. Сначала было непониманию – что он снова сделал не так? почему всё пошло под откос? где он просчитался? – потом смирение с ответственностью за свои поступки, осознание и принятие вины... Словно до этого он и не был человеком вовсе – все эти новые эмоции были ему чужды. Где же эта пресловутая совесть была раньше? А страх, отчаяние, искреннее желание не просто искупить вину, а бескорыстно помочь кому-то. Просто так, от чистого сердца. Сердца, которое раньше было способно лишь на два чувства – любовь к нему и безразличие ко всем остальным. Нет, что-то треснуло внутри ещё раньше. Тогда, когда он впустил в свою жизнь Сайно. А потом Тигнари, Путешественника, Нилу, Дэхью, Кандакию и даже Нахиду. Все они стали его частью ещё когда-то давно, но в полной мере он осознал это только сейчас. Он так бежал от одиночества, что погружался в него ещё больше. Он так страшился чувства вины, что заглушил все свои эмоции, лишь бы ничто не могло нарушить хрупкое равновесие в его душе. Он был богом, который всегда стремился к человечности, но при этом сам неосознанно от неё же убегал.