Мы разлучились, чтобы обязательно встретиться

"Человек 33,

Пойми меня, если сможешь,

И я постараюсь тоже.

Хочешь сказать — говори.

Для того, чтобы вместе дышать,

Нужно сделать как минимум шаг.

Любые слова

Не важнее того, что за ними.

Хотя бы узнай моё имя!

Я человек 32,

Чувственный и настоящий,

Как камень в лицо летящий".

Библиотека – единственное место, где аль-Хайтам чувствовал себя в своей тарелке, ведь даже комнату в общежитии он хотя бы относительно домом назвать не мог – как и почти всегда, была пуста. Большинство студентов редко сюда заглядывали – им больше прильщала недавно созданная всезнающая Акаша. И большинству было совершенно невдомёк, что она пропускала лишь ту информацию, которую одобряло лично руководство Академии, в то время как в библиотеку, а особенно в так называемые "запретные" секции, находившиеся на самом нижнем этаже Дома Даэны, нередко попадала литература из перечня запрещённой. В основном туда входили всяческие научные труды на тему пустыни, которую, по никому не ясной причине, Великий мудрец Азар ненавидел всей душой – если таковая у него, конечно имелась – и активно пропагандировал свои взгляды честно́му народу. В общем, в библиотеку заглядывали либо ценители-гурманы, привыкшие к бумажным источникам знаний или неудовлетворённые запасом вед Акаши, либо любители побыть в тишине, коей в Академии сыскать было практически невозможно. Аль-Хайтам относил себя к обеим категориям. Пускай такая возможность и существовала, он редко – а если точнее, то почти никогда – брал книги с собой в общажную комнату – пыльно-затхлая атмосфера Дома Даэны, в воздухе которой знания ощущались почти физически, нравилась ему гораздо больше крохотной комнатушки, куда решительно никак не помещалась его личная коллекция книг, и её пришлось оставить в бабушкином доме покрываться десятым слоем пыли, и общества неугомонного соседа, взявшего в привычку водить в спальню абы-кого по любому поводу. Хвала Архонтам, этот идиот не додумался заниматься плотскими утехами прямо на глазах сожителя. Хотя, принимая во внимание когнитивные способности этого парня, он вполне мог до такого додуматься. Аль-Хайтам проводил в библиотеке почти всё свободное время, ибо заняться ему было совершенно нечем – учебная программа Академии была для него слишком скучна, а Хараватата – особенно. Теперь юноша и вовсе не понимал, на кой чёрт туда поступал. Изначально он считал, что станет лучшим на факультете, и так, собственно, и произошло, но особой радости не приносило. Он самостоятельно освоил учебный план на два курса вперёд, а в пересмотре материалов по древнедешретскому и вовсе не видел никакого смысла – познания Академии в этом плане были настолько узки, что даже Фаранак, бегло говорившая на языке благодаря пожилым родственникам, у которых он пока неплохо сохранился в памяти, знала его намного лучше. Удивительно, что Азар вообще позволил оставить эту дисциплину. От скуки Хайтам даже начал посещать лекции других даршанов. Хоть какое-то разнообразие. Других хобби у юноши не было – разве что, написание стихов, но, без возможности кому-нибудь их прочитать, в этом не было никакого смысла. А читать было действительно некому – Сайно, с которым они, вроде как, стали приятелями, смылся на какую-то практику – Спантамад воистину непредсказуем – на следующий же день после вечеринки. И ни со своим другом, ни, тем более, Кавехом познакомить не успел. Любой другой человек посчитал бы это предательством или побегом от своего же обещания, но аль-Хайтам не делал поспешных выводов. Ему, честно говоря, было на такие мелочи решительно наплевать – ну слиняет этот Сайно из его жизни куда подальше, и ничего страшного. Он и сам Кавеха отыскать может. Раньше вся сложность заключалась в том, что он даже представить не мог, в кого она переродилась, и переродилась ли вообще. Теперь сомнений почти не оставалось – если парнишка, одержимый духом Германубиса, смог разоблачить самого аль-Хайтама, то и в другом человеке сможет различить инородную душу. Хотя, возможно, с её душой будут некоторые проблемы по причине того, что она изначально принадлежала телу, а не как Хайтам заняла его насильно. Но Сайно вряд-ли бы стал врать – по тому, что юноша мельком слышал от его сокурсников, этот парень был чрезвычайно честен. Он определённо пригодится в будущем. Так, стоп, аль-Хайтам же зарёкся больше не считать людей расходным материалом. На самом деле, он принял это решение ещё тогда, когда осознал своё влечение к ней – богиня была исключительно сердобольна по отношению к простым смертным – а иначе бы это воплощение альтруизма попросту не подпустила бы его к себе ближе, чем на километр. Фаранак это это убеждение несколько пошатнула, хотя, по факту, Хайтам её и не использовал – осплеплённая преданностью и желанием вернуть уважение к своей Родине в стенах Академии пустынница сама вызвалась помочь. В просьбе с поиском нового тела, особенно таким варварским образом, она, конечно, отказалась, но ему, пусть и с большим трудом, удалось убедить женщину – она была абсолютно разбита после смерти супруга и, кажется, вовсе не интересовалась жизнью. Даже собственным сыном. Аль-Хайтам корил себя за этот поступок. Невероятно сильно. До желания расковырять грудную клетку и избавиться от сердца, которое настойчиво напоминало об этом при каждом взаимодействии с людьми. Пока разум сдерживал порывы к самоповреждению, но вряд-ли сможет справляться долго. Заплаканное, бледное и совершенно не выдающее признаков жизни лицо Фаранак, по ощущениям, отпечаталось на внутренней части век, появляясь каждый раз, когда он закрывал глаза. Это ужасное, тошнотворное ощущение постепенно вытягивало жизнь и из него самого. То, что Хайтам сотворил, можно было приравнять к убийству. Он убил Фаранак. Человека, который был бесконечно предан ему, который потратил несколько лет своей жизни на помощь ему, который согласился пожертвовать своим здоровьем ради него и его глупой, почти неосуществимой мечты... Он лишил этого человека жизни собственными руками. Грех, неподъёмный, давящий сотней тонн на его слабые плечи, ощущался тяжелее чем тот, что он совершил в прошлом. Он не знал людей, чьи жизни оборвал своим безрассудством много веков назад, но эта женщина... Он прожил подле неё всего несколько лет, но даже за это время успел застать и самые счастливые, и самые несчастные моменты её бытия. И даже после этого посмел требовать от неё, матери, навредить чужому ребёнку... Лишил последнего дорогого человека её собственного сына. Аль-Хайтам опомнился лишь тогда, когда что-то тёплое коснулось его плеча. Он поднял голову и с удивлением обнаружил, что находится вовсе не в доме Фаранак, а в библиотеке Академии. На улице не льёт беспощадно дождь, а наоборот светит солнце, лучи которого окрашивались в разные цвета, проходя сквозь витражи. Вокруг пахнет пылью и старыми книгами, а не отчаянием и сыростью. Однако кое-что всё же не изменилось – из-под длинных светлых прядей на него смотрели ярко-карминные глаза, сейчас омрачённые беспокойством. Такие же, как у неё... Кавех. Это подарок судьбы, не иначе. Разве мог он вот так случайно забрести в библиотеку? Нет, определённо нет. Впервые в жизни Хайтам был готов встать на колени и молиться Селестии. За то, что некто свыше позволил им снова увидеться. Она выглядела так же, как и много лет назад – пшеничные волосы, заплетённые в пышную косу, яркие, почти кровавые, очи, мягкая, должно быть, медовая кожа... Кавех смотрит на него со смесью нежности, тревоги и... страха? Глаза юноши широко распахнуты, он нервно кусает губы и дрожит. А потом хватается за голову и, заходясь в судороге, почти падает на пол. Аль-Хайтам в последний момент хватает юношу за плечи и втаскивает на соседний стул. Какой Бездны происходит? Это ведь не его вина, верно? Да же? Следующие несколько бесконечно долгих минут Хайтам проводит почти в бреду. Все эмоции смешиваются в неопозноваемую кашу, застревают в черепной коробке, совсем не оставляя места мыслям. Думать невыносимо тяжело, и даже кажется, что он слышит скрип шестерёнок в собственном мозгу. Ни за одну здравую мысль ухватиться не получается – они мелькают слишком быстро, утопая во всепоглощающей панике. Инфаркт? Инсульт? Эпилептический приступ? Что-то другое? Аль-Хайтам бы определённо сошёл с ума, если бы Кавех вдруг не подскочил, тяжело дыша и утирая пот со лба. — Я тебя напугал? – нервно пролепетал он. – Прости-прости, Архонтов ради! Я просто... Я зашёл в библиотеку, а ты тут... спал, наверное? Не знаю! В общем, я хотел спросить, в порядке ли ты, но тут это... Ты только не волнуйся, ничего серьёзного! У меня иногда, ну, бывает... Хайтам не мог оторвать взгляд. Какие-либо мысли теперь и вовсе пропали из головы. Пусто. И спокойно. С ней всегда так было. Словно в оазисе, под широкими листьями пальм, спасающими от пекущего солнца, на берегу прохладного прудика с чистой водой. Видимо, со стороны аль-Хайтама выглядел далеко не лучшим образом, так как Кавех нервно завёл руки за спину. — Может я... м-м-м, угощу тебя ужином? Ну, в качестве извинения за то, что напугал... — Хорошо, – едва смог выдавить из себя юноша. Карминные глаза ярко-ярко засияли. — Ой, я ведь совсем забыл представиться..! Я Кавех, а ты? — Аль-Хайтам. — Приятно познакомиться! Сил на ответ совершенно не осталось. Как и, в принципе, на ужин. Но ей он просто не мог отказать.

***

Всю ночь Кавех не смыкал глаз. Вчера вечером Кандакия слегла с запредельной температурой и ужасными язвами почти по всему телу. Дэхья, не имея иного выбора, осталась рядом с ней. Староста захворал ещё в начале пятой казни, и защитница деревни временно взяли его обязанности на себя. Теперь они – по его же собственной инициативе – перешли к Кавеху. Он лично проверял всех больных каждые несколько часов, не желая будить Тигнари – тот провёл много часов в дороге, да и без этого сильно намучился со всей сложившейся ситуацией, поэтому архитектор и подчинённые лесного стража решили его лишний раз не беспокоить, надеясь справиться собственными силами. Справиться то они справились, только вот когда Тигнари, словно по незримому будильнику, проснулся посреди ночи, отхватили по самое не хочу. Кроме Кавеха, конечно – валука шуна прекрасно понимал, что его другу сейчас приходится непросто, и сильно наседать не стал. Бимарстанские интерны с жалостью смотрели на обруганных по поводу и без бедных дозорных и студентов Амурты. Остальные жители Аару информацию о болезни Кандакии приняли довольно тяжело, но гордо не показывали своей печали и беспокойства. Кавеху они доверяли безоговорочно – многие увидели его схожесть с Богиней цветов с древних фресок ещё в первый визит архитектора в деревню много лет назад. С распространением слухов о том, что их с аль-Хайтамом связывает нечто большее, чем дружеско-рабочие отношения, догадки и предположения потекли рекой, а когда в пшеничных волосах и вовсе расцвели самые настоящие падисары, – причём именно такие, какие описывались в старинных текстах – сомнений не осталось вовсе. Кавех без стеснения обо всём рассказал. По крайней мере, о том, что ему самому было известно. Мужчина больше не чувствовал той неуверенности в себе, которая преследовала его в прошлом воплощении – то ли Хайтам действительно сдержал своё обещание выбить "всю эту дурь из блондинистой головы", то ли три десятка лет жизни среди людей сказались, но Кавех больше не чувствовал, что не заслуживает их доверия и восхищения. Однако не оправдать ожидания народа он всё же боялся. Это чувство, как и чувство вины, тянулось за ним с самого детства. Даже несмотря на то, что Кавеха не раз убеждали в его невиновности. Словно эти ощущения вплавились в его сознание, не давая отдаться спокойной жизни. Хотя и без ничего не вышло бы – видения тоже особой радости не приносили. Но, по крайней мере, одна проблема уже решена. Счастье длилось недолго – если вообще длилось – воскресенье встретило пустыню новой казнью – погода, как по щелчку пальцев, испортилась ровно в полночь. Сначало небо заволокли чернющие тучи, полностью скрыв как луну, так и звёзды, потом вдалеке, а вскоре и вблизи, засверкали молнии, загремел гром, и на землю обрушились настоящие хляби небесные: вода заливала улицы, широкими потоками стекала по склонам скал, в некоторых местах даже образовались самые настоящие водопады; шквалистый ветер резкими порывами срывал всё, что не было намертво приколочено, а что было – расшатывал до состояния "держится на соплях"; песок и пыль взлетали в воздух, укрепляя и без того непроглядную стену осадков. Выйти на улицу было совершенно невозможно. Даже к рассвету – если судить по часам, ибо солнца и подавно не было видно – стихия не успокоилась, а наоборот разбушевалась пуще прежнего. В добавок ко всему прочему, словно издёвка, зарядил ещё и крупный град, ежесекундно атакующий крыши. Никто и носа за дверь не высовывал – к Бездне такие прогулки, знаете ли! Пустыня однозначно "напилась" на год вперёд. Всё ещё мокрый после попытки проверить захворавших в последний момент Кавех и растрёпанно-обозлённый Тигнари сидели за столом в доме старосты и распивали вот уже по третьей кружке травяного отвара за последний час. Дэхья бессменно дежурила у постели возлюбленной наверху. Архитектор пуще прежнего кутался в наброшенный на плечи плед. Не от холода, а, скорее, от тревоги. Он нервно стучал пальцами по столешнице, и ухо Тигнари то и дело раздражённо дёргалось, но виду лесной страж не подавал – знал, что это единственный способ друга справиться с волнением. — Мы и так еле справляемся, боюсь представить, что будет дальше... – обречённо прошептал Кавех. — Выкарабкаемся как-нибудь, – устало ответил лесной страж. – Пустыня всегда справляется. С любыми бедами. Эти земли столькое пережили... и, как видишь, до сих пор переживают. Люди здесь гордые. Чтобы другим своих страхов не показывать, делают вид, что совершенно уверены в счастливом исходе. А потом и сами начинают в это верить... — То есть несчастливый конец ты не рассматриваешь..? — Обычно да, но не в этом случае. Не когда делом занимаются Малая Властительница и аль-Хайтам. Кавех усмехнулся. Попытался выдавить улыбку, но привкус горечи всё же проскользнул. — И этот человек каких-то десять лет назад плевался ядом и убеждал меня в том, что "этот помешанный на книгах младшекурсник" – сталкер только потому, что он от скуки ходил на лекции Кшахревара в том числе? — Тогда аль-Хайтам действительно вёл себя странно, – заметил Тигнари. – Но, по крайней мере, теперь я знаю причину. — Он ещё тогда меня узнал, да? — Сайно его... разоблачил. И тебя заодно... — А Сайно и правда... ну, одержим? – архитектор заинтересованно наклонился ближе. — Врать я не стану, да, но откуда ты это знаешь? – нахмурился страж. — Ты думаешь я Германубиса не узнаю? – Кавех обиженно сложил руки на груди. – Я ещё давно заметил, что с ним что-то не так, и теперь вот и догадался. — Ты... ведь не знаешь всей истории, в которую аль-Хайтам ввязался? – вдруг неуверенно спросил Тигнари. — Какой ещё истории? — Твоего... воскрешения... Ну уж нет, я не буду тебе ничего рассказывать. Пусть этот... пусть он сам объясняется, когда... — Тигнари, я же с ума от любопытства сойду! Как ты мог меня так подставить! – архитектор пезко подскочил, едва не опрокинув стул, и звучно ударил ладонями по столу. — Это стимул для тебя с ним поговорить. Потому что без вмешательства извне вы на нормальный разговор не способны. — Почему это?! — Потому что любите друг друга настолько сильно, что готовы что угодно простить, – Кавех перестал цвести випариасами от злости и сел обратно. – А сейчас вам просто необходимо поговорить и прояснить все недопонимания. Понимаешь? — Понимаю. Тигнари уже в четвёртый раз наполнил кружки и придвинул одну ближе к визави. Эти двое определённо стоят друг друга.

***

— Повтори-ка ещё раз.. — Вас, господин секретарь, настойчиво просят отправиться сегодня сопровождать студентов Хараватата на практическое занятие в... — Какой Бездны я должен заниматься этим в воскресенье? Больше некого попросить? – сонно возмущался аль-Хайтам. Он планировал проспать, как минимум, до полудня – лучший способ скоротать время мучительного ожидания – но какой-то мальчишка на побегушках из Академии разбудил его ни свет ни заря, чтобы сообщить об этом? — Профессор Фарузан за вас поручилась, и... — Ещё раз спрашиваю, вам больше некого попросить? — Господин мудрец сказал... "О Архонты!" – мысленно взмолился аль-Хайтам, – "Это какое-то наказание свыше, не иначе. Кто додумался тащить студентов на практическое занятие в воскресенье?" — Куда, что и во сколько? – наконец сдался секретарь. Присланный быстро изложил все подробности мероприятия, попрощался, чуть ли не кланяясь в ноги на каждом слове, и, наконец, ушёл. — Ну что там? Выглядишь так, будто тебя вьючный як переехал, – заинтересованно отозвался Мехрак, когда Хайтам затворил дверь и вошёл в гостиную. — Поведу студентов родной альма-матер на какое-то практическое занятие. — В воскресенье утром? — Ну вот и я о том же. Какой идиот это придумал? Секретарь вяло дошаркал до кухни. Чемоданчик, естественно, направился за ним. — От Малой Властительницы так ничего и не слышно? — Нет, – невесело отозвался мужчина, ставя джезву на плиту. — А от Кавеха? Он писал ещё письма? — Если и писал, то они не дойдут. Седьмая казнь – ужасная буря, никто и носа на улице не покажет. — Абсолютно ничего. Полное неведение, – заключил Мехрак. — Плюсов не вижу. Аль-Хайтам выпил кофе – единственное, что помогало ему чувствовать себя хотя бы отчасти человеком, когда приходилось подрываться на работу в гесть утра – позавтракал, через силу привёл себя в порядок и к восьми часам уже сидел на софе, читая книгу, и считал минуты до выхода. Чемоданчик беспокойно кружил рядом. — Тебя же оповестят, когда Малая Властительница закончит? — Почти уверен, что она заявится лично. — Уже довольно много времени прошло... Она собирается перерыть весь Ирминсуль что-ли..? — Да Бездна её знает, – аль-Хайтаму сейчас не хотелось совершенно ничего – ни тащиться со студентами невесть куда с утра пораньше, ни разговаривать с Мехраком, ни даже читать. Он ушёл, громко хлопнув дверью. На десять минут раньше, чем требовалось. Архонты, Селестия, кто-нибудь... Когда всё это закончится?