Мы разлучились, чтобы обязательно встретиться

"Я отражаюсь от стула

Безумно, беззвучно — на пол.

Моя глупая архитектура

Напоминает мёртвого краба.

Не зная ни дня в движении,

Меняя лишь угол обзора,

Моё брошенное отражение

Становится частью узора".

Кавех с ярым энтузиазмом, даже фанатизмом, не свойственным его привычному меланхолично-отстранённому состоянию, которое он осмеливался доверять только самым близким людям, рассказывал о своём новом проекте. На столе лежала потрёпанная карта Сумеру, испешрённая мелкими зарисовками и набросками. Молодой архитектор активно жестикулировал, то и дело прерываясь на по-театральному восторженные вздохи, тыкал пальцем в выделенные жирными линиями места на карте и постоянно порывался схватиться за карандаш и набросать план будущего строения прямо на многострадальной бумаге, чтобы его собеседнику "был понятен весь масштаб этого будущего шедевра искусства". — Кавех! – прервал друга Тигнари, вырывая из его рук орудие письма. – Во-первых, прекрати покушаться на карту, на неё и так без слёз не взглянешь. Во-вторых, там, где ты начиркал, строить нельзя! — Как нельзя..? – радость в карминных глазах тут же сменилась глубокой печалью. – Я зря что-ли... — Я не говорю, что в принципе нельзя строить, – поспешно объяснил валука шуна. – Просто этот холм – не самое удачное место. Там рядом сейчас активно развивается буйная зона увядания, и, клянусь своим хвостом, уже через неделю на предполагаемом месте твоего Магнум Опуса и живой травинки не останется! — Но я же согласовывал..! – встрепенулся архитектор, упирая руки в бока. — Не знаю, с какими шарлатанами ты там что обсуждал, но вспомни, Кавех, что я – практикующий учёный Амурты, лесной дозорный и человек, который проводит в Гандхарве двадцать четыре часа из двадцати четырёх семь раз в неделю среди деревьев, кустарников, грибов, цветов и, Бездна раздери, зон увядания, о коих я знаю больше, чем любой желторотый студент, ищущий информацию для диплома в Акаше, вместо того, чтобы выйти на улицу и посмотреть на мир своими глазами! — Что-то тебя совсем занесло, – усмехнулся Кавех. – Общение с людьми плохо на тебя влияет. — В каком смысле? – нахмурился Тигнари. — Вот ты когда в своих грибах копошишься, не срываешься и не орёшь на людей. — Просто грибы, в отличие от некоторых, не доводят меня своей наивностью, глупыми шутками и тотальным игнором. Архитектор засмеялся пуще прежнего – громко, звонко, по-настоящему. Тигнари был готов на многое, лишь бы искренняя, не надуманная, улыбка на этом лице никогда не сменялась гримасой горечи.

***

Аль-Хайтам никогда и представить не мог, что самым отвратительным днём в его жизни станет воскресенье. Обычно это звание получал понедельник. В этот раз законы мироздания, кажется, пошатнулись. Вернувшись с идиотского практического занятия, причину собственного нахождения на котором он так и не понял, почти глубокой ночью, секретарь сразу же, едва стащив ботинки, завалился спать. Прямо на софе в гостиной. Опрометчивый поступок – на утро спина болела нещадно. Голова исключением не стала. Кое-как, чертыхаясь и понося Тейват, Академию и даже Селестию на чём свет стоит, аль-Хайтам заставил себя подняться и доковылять до ванной. Типичный понедельник, только раз в десять хуже – прийти в более менее пригодное для работы состояние не помог даже кофе. А кофе, неспособный без последствий вставать раньше полудня, мужчина пил крепкий. Настолько, что Сайно, однажды попробовав, словил приступ тахикардии, а Тигнари ещё неделю бросал на Хайтама злобные взгляды. Хотя, их с лесным стражем отношения с самого начала были несколько напряжёнными. То ли причиной этого было желание защитить Кавеха от "мутного типа́", то ли каким-то шестым чувством Тигнари понимал, что аль-Хайтам чего-то не договаривает, но, пускай он и доверял секретарю как надёжному, хотя бы в плане работы, человеку, страж всегда держал уши настороже, а лук – наготове. Доверие между ними, так упорно выстраиваемое долгие годы, теперь снова пошатнулось – Тигнари ценит честность и придерживается моралистичных взглядов, такая... нелицеприятная правда вряд-ли укрепит отношения, но, по крайней мере, он не лишён сочувствия, и трагичная история царя Дешрета тронула лесного стража. По крайней мере, аль-Хайтам на это надеялся. До Академии секретарь добирался раза в два медленнее, чем обычно, – не сил, не желания работать не было. Единственный стимул не брать выходной, хотя бы взамен вчерашнего, которого он благополучно лишился, – шанс того, что от Нахиды появятся хоть какие-нибудь новости. Ну в самом деле, это переходит уже все границы! База данных Ирминсуля, безусловно, обширна, но Малая Властительница, разбирающаяся в ней как никто другой, определённо не должна страдать над поиском настолько долго. Мехрак, что удивительно, принимал попытки поднять аль-Хайтаму настроение, пока они шли в Академию. Закономерно, у него ничего не получилось, но в голове секретаря проклюнулась первая позитивная мысль за это утро – их отношения сдвинулись с мёртвой точки. Вряд-ли надолго, но любой прогресс в таком деле уже можно считать праздником. У кабинета аль-Хайтама нежданно-негаданно поджидал генерал махаматра собственной персоной. Он мерно вышагивал от стены до стены, как делал всегда, когда нервничал. Едва завидев секретаря, Сайно встрепенулся и почти рванул к нему через весь коридор, но мужчина жестом указал другу подождать. — Хайтам... — Если это касается того, о чём я думаю, то давай для начала зайдём, – устало вздохнул секретарь, открывая дверь кабинета. Личико на дисплее Мехрака отображало искреннюю тревогу. — Это конец, Аль-Хайтам. В этот раз точно, – войдя в помещение, Сайно снял свой шакалий головной убор и театрально положил руку на грудь. — Не нагнетай, всё не может быть настолько... — Малая Властительница нашла, как заново наложить печать ещё вчера утром. — ...серьёзно. Погоди, что? Какой Бездны? — Клянусь, я узнал об этом только сегодня! – нервно пролепетал генерал. – Пришёл проведать её, как обычно, а её и нет...Спросил у своих ребят, что да как, вот они и рассказали, что Архонт вчера пополудни отправилась в пустыню. Аль-Хайтам поперхнулся воздухом. Он крепко, до побелевших костяшек, вцепился в спинку стула, пытаясь удержать равновесие, но всё же не устоял и рухнул на пол, сильно стукнувшись коленями. В кабинете повисла оглушительная тишина. Нет. Не может быть. Нахида не глупа, она должна понимать, что её сил не хватит, чтобы наложить печать заново. Вернее, хватит, но... она израсходует весь свой запас. Она умрёт, если пойдёт на это. Малая Властительница не настолько выжила из ума, чтобы поступать так опрометчиво, верно? Даже Руккхадевате потребовалось приложить невероятно большие усилия, чтобы приструнить запретное знание хотя бы на такой срок, нынешний Архонт же, как минимум, в половину слабее... Она что, осознанно идёт на самоубийство? Нет, бред какой-то. Нахида и Руккхадевата ведь совсем разные личности, они вовсе не похожи. Ладно, кого он пытается обмануть? Они почти идентичны, особенно в своей безграничной преданности и жертвенности. Наверное, именно на этой почве Великая Властительница и нашла общий язык с ней – обе были готовы на всё ради дорогих себе людей. Человека. Одного единственного. Астрологи были правы – люди, рождённые под одним созвездием, делят одну судьбу. Райская Птица и Госпожа Мудрости вновь собираются пожертвовать собой. Ужасно. Аль-Хайтам не хочет этого. Он не хочет снова терять своих друзей. Снова по своей вине. Но в этот раз уже судьба переменилась – теперь его окружают ещё несколько людей, которых он мог бы назвать друзьми. Не хочется терять никого из них. Но едва ли аль-Хайтам может что-то изменить. Кое-что, безусловно, может, например повлиять на Кавеха, Сайно, Дэхью с Кандакией и, возможно, даже Тигнари и Мехрака. Но не на Нахиду. Она упряма. Слишком упряма. Упрямее даже самого Кавеха, а он, между прочим, самый упёртый человек, которого Хайтам только знал. Они с Руккхадеватой и правда... идентичны. Он смог разубедить Великую Властительницу лишь единожды, находясь при смерти. У неё просто не было другого выхода, так что это не считается. Но Нахида не клюнет на тот же крючок – она прекрасно осведомлена о том разговоре и ни за что не отступится. Потому что она хочет защитить свой народ любой ценой. Потому что всё ещё считает себя недостойной своего поста, как и Руккхадевата. Потому что всё ещё думает, что Дешрет был лучшим Архонтом, чем она. — Ты в порядке? – спрашивает Сайно. Тихо, неуверенно, совсем непохоже на себя привычного. — Да, – глухо отвечает секретарь, поднимаясь. – Я беру выходной. И ты тоже. Снаряжай вьючного яка – мы едем в пустыню. Сейчас же. Генерал немного заторможенно отдаёт честь и пулей вылетает из кабинета. — А ты, – он оборачивается к Мехраку, всё это время обеспокоенно кружащему вокруг стола, – оставайся здесь. Мне нужно будет поговорить с Кавехом, и лучше бы ему немного остыть, прежде чем... знакомиться с тобой лично, если можно так выразиться. — Хорошо. Я подожду, – совсем безразлично отвечает чемоданчик. — Я выполню своё обещание. Клянусь своей Гробницей, я достану тебе тело. Любой ценой. Даже если всё пройдёт... не слишком гладко. Мехрак ничего не отвечает.

***

На Фонтейн уже опустились сумерки, и потому на улице стало довольно холодно. Кавех снимает наброшенный на плечи пиджак и надевает его, застёгивая на все пуговицы. Прохладный ветер дует прямо в лицо, спасая от шума и духоты Дебор Отеля. Проходит, наверное, минут пятнадцать, прежде чем дверь позади мужчины снова скрипит, и на освещённое тусклым фонарём крыльцо выплывает женщина в объёмном белом платье. Она тихо вздыхает и складывает ажурный веер пальцами в тонких перчатках. — Кавех, mon fils, что-то случилось? — Нет, мама, всё в порядке, – качает головой он, пытаясь выдавить улыбку. — Ô Archontes, я же вижу! Материнское сердце не обманешь, – грозит Фаранак, тыча веером сыну в грудь. – Que s'est-il passé, ma chérie? – добавляет она уже мягче. — Нет-нет, правда, всё хорошо, я просто немного устал. В ресторане очень душно. Женщина снова вздыхает, очевидно, не поверив, но больше не задаёт вопросов. Так они молчат ещё несколько минут. Фаранак едва заметно ёжится от холода в тонком наряде из благородной органзы, Кавех снимает свой пиждак и накидывает ей на плечи. — Что ты, mon fils, не стоило... — Я очень рад за тебя, мама. Женщина замолкает на полуслове. Дрожащими руками она вновь раскрывает веер и прикрывает им глаза. — О, прости меня, милый, я такая плохая мать... – шепчет Фаранак, давясь всхлипом. – Я... — Не надо, мама, прошу, я уже давно тебя простил, – поспешно говорит он, беря её ладони в свои. – Ты правильно поступила тогда, тебе нужно было отдохнуть, восстановиться, наладить свою жизнь... Останься ты со мной, было бы намного хуже. Нам обоим. — Разве же ты счастлив? Разве доволен такой жизнью..? — Конечно счастлив, мама, – заверяет Кавех, и голос его почему-то дрожит. – У меня много хороших друзей, другие архитекторы уважают меня, а студенты и вовсе боготворят... И есть человек, который любит меня... Мне этого достаточно. Мне хватит и того, чтобы ты была счастлива. — О, ma chéri, не утруждай себя заботой о чужом счастье. Занимайся своим. Не повторяй моих ошибок. Мужчина смотрит в её глаза, и отчего-то они кажутся ему совсем чужими. Вся Фаранак вдруг кажется чужой – залитая нестойким лаком причёска растрепалась; тушь стекает по щекам грязными ручейками; руки в тонких перчатках холодные, словно лёд; кожа, некогда обласканная солнцем, побледнела и теперь почти сливается по цвету с белым платьем. Это больше не та женщина, которую он знал много лет назад – она больше не проектирует здания и механизмы, не рисует пейзажи с натуры, не говорит с сумерским акцентом. Она ходит в суд, как в театр, посещает балы и званые вечера, постоянно вставляет в речь фонтенские словечки... И выходит замуж. У Фаранак теперь новая семья, Кавех ей больше не нужен. Хотя он и тогда вряд-ли был дорог собственной матери. Когда-то, безусловно, они жили счастливо, без забот, пока... Кавех не хочет вспоминать. Он совсем недавно избавился – хотя бы частично – от чувства вины за смерть отца. Ни к чему снова к этому возвращаться. Аль-Хайтам... и Тигнари так старались над тем, чтобы вернуть в норму его психическое состояние, нельзя позволить их трудам пройти даром, ведь так? Не стоило всё-таки ехать на свадьбу матери. Не стоило садиться на тот чёртов паром. Нет, не стоило даже открывать письмо с обратным адресом где-то в Фонтейне. Здесь его не донимают припадки, но от этого факта не становится лучше. Мужчину гложет совсем иное чувство – горькая смесь вины за своё существование, обманчивой радости за маму и ощущения собственной чужеродности в этом странном чопорном обществе. Фаранак умерла ещё в Сумеру. Фонтейн вывернул её останки наизнанку и сшил заново, создав совершенно нового, чужого человека. Теперь её, лучшую выпуснницу Кшахревара прошлых лет, заработавшую особую славу из-за своих пустынных корней, едва ли можно было отличить от рядовой гражданки Гидро региона. Кавех хотел бы любить Фаранак. Также тепло и безгранично, как в детстве, но не может. Их, кроме крови, более ничего не связывает. — Kaveh, tout va bien? Ты какой-то бледный, – обеспокоенно спросила женщина. — Здесь... здесь просто как-то прохладно. Давай пойдём внутрь? – он достал из нагрудного кармана пиджака тонкий белый платок и протянул матери. – Ты прости, что я так поздно приехал и не успею погостить у вас ещё... — Ах, не извиняйся, mon chéri, это ведь не твоя вина, что паром задержался. Останешься на подольше в следующий раз, – улыбнулась Фаранак, вытирая потёкшую тушь со щёк. "Следующего раза не будет", – подумал Кавех, но сказал только: — Да, конечно. Следующим утром он обменял билеты на более ранний рейс.

***

— Ну, до встречи, Кавех, – вздохнул Тигнари, поправляя капюшон. Казалось бы, и суток не прошло, а пустынный климат уже довёл его до ручки. Под ногами неприятно хлюпали лужи, образовавшиеся после вчерашнего ливня, но даже они казались лесному стражу благословением – хоть что-то привычное среди песка и палящего солнце. Мужчина отмахнулся от летающей вокруг саранчи – очередное напоминание запретного знания о себе – и ловко взобрался на вьючного яка. Уезжать Тигнари, честно говоря, совсем не хотелось, даже несмотря на далеко не самые приятные условия – психическое состояние друга беспокоило его как никогда сильно. Но Кавех был необычайно настойчив, убеждая, что он в порядке и со всем справится, поэтому, скрипя зубами, споря и пререкаясь, лесной страж всё же согласился вернуться в Гандхарву. В основном причиной этому послужило высказывание о том, что Сайно, вероятно, с ума от волнения сходит, что по итогу переросло в жаркий спор, затронувший и аль-Хайтама в том числе, из-за чего Тигнари, решив не добивать Кавеха в моральном плане окончательно, капитулировал. — До встречи, – улыбнулся архитектор. Випариасы в его волосах постепенно опадали и сменялись пышными лотосами нилотпала. — Хорошей дороги. Надеюсь встретиться с тобой, когда... когда всё это закончится. Валука шуна лишь кивнул в ответ. Он уехал, так не разу и не обернувшись, – чувствовал, что если хоть мельком увидит Кавеха, то развернётся и останется в пустыне до самого конца. Несмотря на казни, жару, песок, голод... — Сайно, твою Бездну, резче! У нас мало времени! – послышалось издалека. Тигнари остановился, чуть не исполнив сальто головой вперёд прямо в лужу. Кажется, и лес дождь не обделил. — Аль-Хайтам? Сайно? – крикнул он в чащу. Через несколько минут перед мужчиной появились участники Отчуждённого дуэта собственной персоной верхом на вьючном яке. Оба со взъерошенными от ветра волосами, горящими паникой глазами и в мятой от спешки рабочей одежде. — О-о, Тигнари, доброе утро! – пытаясь отдышаться, улыбнулся Сайно. — Что случилось? – обеспокоенно спросил лесной страж, нервно перебирая поводья. — Нахида узнала, как наложить печать, и отправилась в пустыню. Самолично, – пояснил аль-Хайтам. — О Архонты... – обречённо простонал валука шуна. Стоящие прежде торчком уши мгновенно поникли. — Мы сделаем всё, что в наших силах, чтобы... – уверенно начал генерал махаматра. — Если мы хотим успеть хоть что-то сделать, для начала нужно не опоздать, – прошипел секретарь. Сайно рванул поводья, помахав на прощание другу сердца. — Удачи вам! – крикнул Тигнари им в след. Удача им определённо понадобится.