Мы разлучились, чтобы обязательно встретиться

"За цунами лишь флейта поет

Золотыми голосами в бездонной тьме, в тишине,

Золотыми волосами – не скроешься даже на дне

От ее любви, мой серебряный".

Женщина мягко ступала по песку. В местах, где её босые ноги оставляли следы, цветы и травы пробивались сквозь песчинки, почти сразу же увядая от низкой влажности. Прохладный ночной ветер трепал светлые волосы, покачивая лепестки падисар, цветущих в них. — Вот, это здесь! – гордо объявила богиня, оборачиваясь к своей подруге. Она шагнула на упругую траву оазиса, и яркие сумерские розы распустились под её ступнями, наливаясь жизнью. — И вправду, невероятная красота, – ответила другая женщина, подходя ближе к водоёму. Диск луны, в эту ночь как никогда яркий, серебряным пятном отражался на водной глади. Вокруг него светлыми точками дрожали звёзды. Лёгким движением рук Богиня цветов сняла свои одежды и вошла в воду. Она медленно прошествовала вперёд, замерев прямо под лунным светом, оставляя за собой дорожку пышных лотосов. — Решила искупаться, дорогая? – усмехнулась Руккхадевата, присаживаясь на берегу. — Нельзя же вечно играть в Гидро Архонта и ходить по воде, – в тон ей ответила Пушпаватика, обернувшись через плечо. – Отчего бы не развлечься в такую прекрасную ночь? — Для тебя каждая ночь прекрасна. — Разве же это не правда? — Правда, конечно, – выдохнула Богиня мудрости, проводя пальцами по водной глади. – Всё, что исходит из твоих уст – правда. — Ты только при аль-Ахмаре такого не говори, приревнует ещё! – засмеялась Набу Маликата. Её волосы стелились по воде, подобно лентам, медовая кожа серебрилась в тусклом свете, а в глазах... отражались звёзды. — Прочитай мне стихотворение, дорогая. — Тебе так нравятся мои стихи? — Да. Очень нравятся. Богиня цветов медленно вышла из воды и опустилась на бережке подле подруги. — Луна мне матушка родная, Мне солнце светит, как отец. Меня и звёзды провожают, Когда ступаю под венец. И музыка повсюду свищет, И танцем улицы горят, И облака на небе ищет Любовью вдохновлённый взгляд. — Прелестно... – тихо проговорила Руккхадевата, подпирая руками подбородок. — Отчего ты грустишь, милая? Что-то случилось? – обеспокоенно спросила Пушпаватика. — Небо волнуется. Селестия... Что-то определённо происходит. Это не даёт мне покоя. — Они там всегда что-то замышляют. Не бери в голову, – отмахнулась Набу Маликата. – Ты и эти мои слова примешь за истину? – лукаво улыбнулась она. — Приму. Ты знаешь о небесах многим более каждого из нас. Богиня цветов звонко рассмеялась. Она распустила на ладони самую яркую и пышную падисару и вложила цветок в чужие белые волосы. Следующим днём Небесный порядок стёр Валивию с лица земли.

***

Единственное, о чём мечтал Тигнари по возвращении из пустыни – мягкая постель, горячий чай и какая-нибудь интересная книжонка. Отличное времяпровождение в заслуженный выходной. Но судьба явно имела другие планы. Стоило лесному стражу переступить порог Академии, чтобы отдать злополучный отчёт, как его тут же развернули прямиком в Бимарстан. — Понимаете, господин Тигнари, – нервно лепетал какой-то служащий – трудами аль-Хайтама из-за событий в пустыне на уши поставили весь Сумеру, и мудрецы сходили с ума, часами сидя на собраниях и обсуждая необсуждаемое, – у нас не хватает кадров, а Бимарстан под завязку забит тяжелобольными этой... заразой. Трудами ваших подчинённых, между прочим! Это лесные стражи изъявили желание вывозить пустынников, находящихся в критическом состоянии, сюда, якобы им там оборудования не хватает. Так что, будьте добры, разгребайте это самостоятельно! – к концу своей речи мужчина, видимо, разозлился настолько, что и вовсе потерял страх и понимание, с кем говорит. Во всяком случае, уходил он с таким видом, будто вот-вот пар из ушей повалит. Тигнари тяжело вздохнул. Очевидно, ребята решили заняться изучением диковинной болезни, пока имеется такая возможность. Полезное, однако, решение, но точно не сейчас и не для него. Делать нечего – придётся идти и действительно разгребать всё самостоятельно. "Отпуск... определённо нужно будет взять отпуск после всего этого". Бимарстан встретил лесного стража абсолютной стерильностью и чистотой, от которой аж сводило зубы, – белые стены, белые халаты, белые лица сотрудников. Коридоры были попеременно забиты битком – едва ли не весь врачебный состав сновал туда-сюда с отчётами, вопросами и результатами исследований. Следом за ними хвостиком шатались дозорные – их было легко узнать по покосившимся шапочкам и криво натянутым маскам. Вдруг в толпе мелькнула зелёная макушка. — Коллеи! – окликнул девушку Тигнари. Та сразу же повернулась в сторону знакомого голоса и попыталась протиснуться через очередную группу активно спорящих "белых халатов". – Какова ситуация? — Если вкратце, мастер Тигнари... – Коллеи замялась. – Нет, извините, это нужно увидеть лично. Она провела мужчину через несколько витиеватых коридоров, где то и дело встречались его подчинённые, не упускавшие возможности отдать честь, к одной из палат. Вышедший оттуда врач, завидев Тигнари, коротко кивнула и удалилась восвояси, предварительно вручив ему толстенную папку с документами. На койке лежал молодой человек, лет двадцати пяти, смуглокожий и длинноволосый. Рядовой уроженец пустыни. Подле постели тихо пищали приборы и мерно работала капельница. — Кома? – девушка кивнула. – Причина известна? — Нет. Но, возможно, связано с этой... пустынной болезнью. Лесной страж нервно постучал пальцами по подбородку. — Пульс в норме, сатурация в норме, мозговая активность в норме... Показатели идеальные, ухудшений не наблюдается, болезнь прошла без серьёзных последствий... – бормотал Тигнари, переводя взгляд с истории болезни на показатели приборов и обратно. – В коме уже... тридцать часов. А по анализам что? Есть результаты? – Коллеи отрицательно помотала головой. – Тогда... Так, мне нужно его осмотреть. — Мастер Тигнари, вам, наверное, нужен халат? — Да, будь добра, принеси, пожалуйста. Спустя секунду девушка скрылась за дверью. Мужчина наклонился над пациентом, осторожно, чтобы не задеть катетер, взял его руку и осмотрел. Язвы уже почти полностью преодолели процесс заживления, в некоторых местах уже начиная сменяться рубцами. Валука шуна нахмурился, отстраняясь. Хвост мерно забил по полу. Через минуту Коллеи вернулась с халатом на перевес. — Есть ещё такие случаи? – спросил Тигнари, забирая ношу из её рук. — Да. Несколько человек... — Возрастная категория? – они снова шагали по коридору к следующей палате. — Разнится. Есть и дети, и среднего возраста, и совсем старики. — Понятно, – лесной страж уже осматривал следующего пациента. Женщина, лет пятидесяти, необычайно бледная для пустынницы. – Бездна, всё то же самое... — Мы... можем что-то предпринять? – осторожно спросила Коллеи, заглядывая ему через плечо. — Пока нет. Оставьте всё, как есть, до выяснения обстоятельств, – выдохнул Тигнари. "Клянусь своим званием выпускника Амурты, я докопаюсь до причин этого состояния!"

***

Механическая ручка скользила по бумаге, аккуратным, ровным почерком выводя слова. Женщина писала, почти не останавливаясь, – слова складывались в предложения сами собой, оставляя за ней лишь потребность запечатлить себя на носителе. Дверь тихо скрипнула, но поглощённая своим делом новоявленная сценаристка совершенно не обратила на это внимания. — Mon ange, – нежно позвал вошедший мужчина, и женщина наконец обернулась. – Ты безвылазно сидишь в кабинете уже четыре часа. Всё хорошо? – обеспокоенно спросил он. — О Этьен, ma chéri, как никогда лучше! – воскликнула она, поднимаясь с места и тряся рукописью, – Труппа театра Зубаира предложила мне написать сценарий к их новой постановке по истории пустыни... Понятия не имею, как они меня нашли, но я безумно счастлива! Мужчина облегчённо улыбнулся, подошёл ближе и коротко поцеловал жену в висок. — Неужто сумерцы начали проявлять интерес к пустынной культуре? — Vous savez, после смены руководства Академии неприязнь с их стороны несколько поутихла. Я ведь говорила тогда, что учения Азара – чистой воды пропаганда, и, как видишь, была права, а происходящее сейчас – самое явное тому подтверждение! Того и гляди через лет так пятьдесят будут с пустынниками по одним барам шататься и дела насущные обсуждать. — И перестанут использовать название народа как пренебрежительное оскорбление. — И построят в пустыне хоть одну адекватную, человеческую школу! – Фаранак снова опутилась на стул и покрутила в руках ручку. – Жалуются, что мы дикари необразованные, а сами же для этого образования нашего ничего не делают. — Годы идут, а твоя ненависть к Академии цветёт и пахнет, – усмехнулся мужчина, оперевшись бёдрами о стол. Вновь зашуршала бумага, и витиеватые фразы полились на неё с новой силой. — Я собираюсь приехать на премьеру представления, – тихо сказала женщина, не отрываясь от дела. Весь прежний запал моментально угас. — В Сумеру, – констатировал Этьен скорее для себя. — Да, – её рука дрогнула, оставив на листе размашистую каракулю. — Фаранак, посмотри на меня, – он аккуратно приподнял её подбородок, нежно погладив по скуле. – Ты не готова к таким... вещам. — Не готова, – согласилась женщина. – Но я хочу. Я хочу узнать, как живёт Кавех. Не в письме, лично. Мы не виделись несколько лет, да и не попрощались нормально... Он просто уплыл, ничего не разъяснив, и я совершенно не знаю, что с этим делать... – Фаранак прерывисто вздохнула, проглатывая подступающий к горлу ком. – Я была... плохой матерью. Вернее, и вовсе ей не была... Мужчина обнял её, крепко прижав к своей груди. Его домашняя рубашка тут же пропиталась влагой. — Я не поверила, когда Кавех сказал, что всё в порядке, – продолжала женщина сквозь всхлипы. – Знаю, что я ему никто и не имею права сомневаться, но не могу так слепо поверить, когда он стоит весь бледный, зашуганный, глаза уставшие... Но нельзя так думать, не могу... Я его двадцать с лишним лет не видела, а потом просто сделала вид, будто ничего не произошло, вместо того, чтобы нормально поговорить, обсудить всё... Я... Не стоило мне отправлять ему приглашение на свадьбу... — Только не смей унывать, mon ange, – тихо ответил Этьен. – Всё будет хорошо. Ты признала свои ошибки и готова их обсудить, это первый шаг на пути к прощению... — Кавех уже меня простил... Он сказал... — К прощению самой себя.

***

Знакомые коридоры, раскалённым клеймом выжженные в памяти, теперь сливались в один бесконечный лабиринт. Все фрески на стенах словно таяли, изменяя свой облик, не давая найти нужную. Каждый поворот вёл не туда, куда должен был, если вообще вёл. Как будто в голову кто-то залез и перемешал все воспоминания в единую кашу. Но аль-Хайтам и думать не мог о том, чтобы сдаться. Если Нахида хотела задержать его – у неё получилось, но, даже при всём своём желании и способностях, она бы не смогла полностью вырезать конкретные фрагменты из памяти. Спустя полчаса блужданий по Гробнице та самая фреска явилась перед глазами. Если бы такое было возможно, аль-Хайтам бы выдолбил её внутри своей черепной коробки. Нет, лучше на обратной стороне век, чтобы видеть каждый раз, когда закрываешь глаза. Автору сие шедевра, в своё время одаренному всем, чем только можно, и едва не возведённому в культ, он до сих пор был согласен продать душу или, как минимум, расцеловать руки. Набу Маликата на этой фреске выглядела точь-в-точь, как в реальности, вплоть до прядей волос и складок на одеяниях. Она была создана как дань памяти жертве Богини цветов и заняла своё место прямо напротив входа в комнату, где Пушпаватика открыла запретное знание. Механизм повернулся трижды со сдавленным скрежетом, и в стене распахнул свою пасть вход в могилу, принадлежавшую сразу троим божествам, некогда владевшим землями Сумеру – как иронично, что все они так или иначе закончили здесь. Лестница, ведущая вниз, по ощущениям разрослась до тысячи ступеней – шаг сменялся шагом, но свет в конце тоннеля появлятся не спешил. Наконец тени от механических ламп появляются на стенах лестничного пролёта. Вязкая тишина идёт трещинами от звуков, издаваемых каблуками при каждом соприкосновении с песчанниковым полом. Вода в фонтане – уже и не вода более, чёрная, омерзительная жижа запретного знания. Аль-Хайтам тяжело сглатывает, смотря на стоящую впереди фигуру. — Я опоздал, – констатирует он, опуская взгляд. — Да, – голос Архонта сиплый, и она прочищает горло. – Я максимально постаралась для этого. — Зачем? – только и спрашивает мужчина. — Ты знаешь ответ. Нахида поворачивается, и аль-Хайтам едва сдерживает себя, чтобы не скривить лицо. Не от отвращения, а от сожаления. Вины. Стыда. За то, что он это допустил. Лицо девушки побледнело и осунулось, под глазами залегли глубокие мешки, улыбка высученная и совершенно неживая. Руки, пестрящие свежими язвами, крупно дрожат. Мужчина подавляет приступ тошноты. Он знает, что Нахида сейчас чувствует, и от этого знания становится ужасно горько. Не такого исхода для неё он хотел. Не такого он желал и Руккхадевате. — Люди, рождённые под одним созвездием, разделяют одну судьбу, – тихо сказала Архонт, повернувшись обратно к фонтану. – Ты... не опоздал. Пришёл как раз вовремя – сейчас я собираюсь запечатать запретное знание. Собеседник ничего не ответил, и она восприняла это как знак продолжать говорить. — На то, чтобы снять прошлую печать, потребовалось немало времени. Она постепенно истончалась с каждым годом, и развалилась бы полностью лет через сто, до того момента продолжая истощать пустыню. На казнях бы всё не закончилось. — Ты знаешь, чем это закончится для тебя, – аль-Хайтам пытался выдвинуть утверждение, но интонация почему-то получилась вопросительной. — Конечно знаю, – кивнула Нахида. – Я на это и рассчитывала. Мужчина сделал шаг вперёд. Ему не составило труда понять, что она имела в виду. — Я знала, что ты явишься, но, буду честна, думала, что намного позже. Пришлось немного тебя задержать, – она махнула рукой, приглашая подойти ближе – видимо, без поддержки бортика фонтана уже не могла стоять самостоятельно. Помещение озарил яркий зелёный свет, мягко пробежавшись по настенным фрескам. — Ты действительно отдала Доктору фальшивку? – с лёгким недоумением спросил аль-Хайтам. Он догадывался о таком варианте событий, но... совершенно не желал лично узнать, правда это или нет. По крайней мере, не таким способом. — Я не Архонт хитрости, конечно, но людей дурить тоже умею, если понадобится, – усмехнулась Нахида, тут же закашлявшись. Аль-Хайтам совершенно не хотел проводить параллелей с событиями нескольких сотен лет назад, но те напрашивались сами. К сожалению, тот период своей жизни он помнил слишком отчётливо, хотя надеялся, что из-за хвори его разум эти воспоминания благополучно выкинет. Девушка протянула ему гнозис, и её рука задрожала пуще прежнего. — Я не приму его, – твёрдо заявил мужчина. — У тебя нет выбора, – вымученно улыбнулась Нахида. – Но есть долг. Тот, который я и Великая Властительница у тебя отобрали. Изначальный Дендро Архонт – ты, и эта сила должна принадлежать тебе. — Я отдал Сосуд Руккхадевате по собственной воле. — Нет. Это была вынужденная мера. Ты не мог допустить лишение своего народа Архонта, а она была единственным вариантом. — Я не хочу возвращаться к этому. Не хочу снова становится богом. — Это твой долг... — Плевать я хотел на долг! – отрезал аль-Хайтам. Вновь связываться с Селестией, пусть та и дремлет сотни лет, он совсем не горел желанием. – Я никогда не претендовал на это звание и не желал его. Это эгоистично с твоей стороны, Нахида. Я никогда не был хорошим правителем, как считали вы с Руккхадеватой, и я не знаю, что последовало причиной таких выводов с вашей стороны. Вы подняли Сумеру с колен и несли на своих плечах долгие годы. Сумерцы любят и боготворят вас... — Разве народ пустыни не поступает так же с тобой? Все люди в Академии и за её пределами точно так же уважают тебя, пускай и жалуются на скверный характер. Не принижай своих заслуг. — Я не принижаю, а констатирую факт. — Ну так и я констатирую, – повела плечом девушка. – Ты был хорошим правителем. — Едва ли, – фыркнул аль-Хайтам. Дискуссия постепенно превращалась в дружеских спор, но то, что неизбежно после неё последует, дамокловым мечом висело над головой. – Я развалил собственное государство из-за неосуществимой мечты, прибегнул к использованию запретного знания... дважды... — Да, потому что ты живой человек, а не мек, и тебе свойственно ошибаться. Ты сильно изменился с того момента, когда последний раз появлялся в воспоминаниях Великой Властительницы, и я уверена, что больше не повторишь тех же ошибок. Тем более, что теперь рядом с тобой снова есть любимый человек и прекрасные друзья вместо надоедливых советников. — Но рядом не будет тебя, – тихо сказал мужчина, тут же прикусив губу. Он хотел сказать эти слова не ей. Но не успел. И всё ещё жалел. — Переживёшь как-нибудь, – засмеялась Нахида. – Какая польза от кого-то настолько бесполезного, вроде меня? "Мне не нужна польза. Мне нужен друг. Которым ты не смогла для меня стать". Аль-Хайтам взял гнозис в руки и сжал до побелевших костяшек. Он не хотел, чтобы всё обернулось... так. Он не хотел возвращать титул Архонта вообще, а такой ценой особенно. — Великая Властительница запечатала твою личную силу в Сосуде, – напоследок сказала девушка. – Ни я, ни она не использовали её. Я позаимствовала почти всю силу Дендро, но вскоре ты без труда сможешь её восстановить. Мужчина кивнул в ответ, прекрасно зная, что она не увидит. — Ты хороший человек и Архонт, аль-Ахмар. Оставайся таким и дальше. Пусть Сумеру расцветёт пуще прежнего под твоим началом. Прощай. — Прощай, – прошептал аль-Хайтам, крепко прижимая гнозис к груди. Лестница уже давно осталась позади. Панели стен с характерным скрежетом сдвинулись, скрывая за собой помещение, ставшее могилой в четвёртый раз. Из гробницы мужчина вышел совершенно бледным. Сайно не видел его таким никогда в жизни. Даже узнав о возвращении казней, аль-Хайтам не выглядел настолько плохо. Генерал сидел на песке, привалившись к боку мирно сопящего вьючного яка, но стоило другу подойти, как тут же вскочил. — И как прошло? – взволнованно спросил он. — Сайно, – серьёзно начал аль-Хайтам. Голос его показался совсем чужим и незнакомым, – Возвращайся в Сумеру. Немедленно. И объяви... – мужчина запнулся, – что... запретное знание запечатано. Генерал молчал, смотря в потухшие бирюзовые глаза. Он знал, что должен услышать, но совершенно этого не хотел. — И что Малой Властительницы Кусанали больше нет.