Попробуй, нагни меня, альфа!

      Прикрыв бумажным пакетом для подарков причинное место (прямо как Адам своё «сокровище» скрыл за фиговым листочком), Чонгук доехал до родного дома на велосипеде Хёнджина, вцепившись тому в плечи так, что на ткани спортивной футболки оставались мокрые, скомканные следы от пальцев на каждом крутом вираже. Облепиховый альфа, источающий кислотный аромат садового плода, молчал, но этот факт отнюдь не прятал его тяжёлого, аритмичного дыхания, и грузного тела, которое излучало такое поистине мощное пекло и напряжение, что водителю транспортного средства даже казалось, будто он везёт не человека, а живую, тлеющую гранату. Хван же никогда не признается в этом, но он боялся. Боялся не разбиться к хуям собачьим, играя в «шашечки» с проплывающими мимо автомобилистами, а сидящего сзади друга. Мало ли что может сотворить с ним бушующий альфа в начале гона, с крепким стояком и головой, полной злобы на бесячего брата? Поэтому он выжимал педали на пределе, и молотил по асфальту с такой скоростью, на которую только был способен, проклиная каждый красный знак на светофоре и каждый подъём вверх по склону.       У дома же Чонгук с великим трудом слез с велика, жадно втягивая носом воздух буквально на каждом преодолеваемом миллиметре. Когда с миссией встать на свои двои было покончено, он развернулся к Хёнджину с лицом, выражающим всю внутреннюю борьбу с самим собой и краснючими щеками, от которых даже на метр исходил жар камина. — Спасибо, Джин-и, удружил, — гортанно поблагодарил облепиховый альфа с искренней признательностью, на какую был способен в редкие моменты. Он крепко, слишком крепко пожал руку другу, после чего раздался тихий, но отчётливый хруст костяшек, и на лице Хвана промелькнула тень лёгкой, сдерживаемой боли, — Я пошёл. Парень автоматом уже было начал разворачиваться по направлению ко входной двери, будто его тянула магнитом безопасность стен. — Стой! — тут Хёнджин окликнул его, не сдвигаясь с места и уперев руки в боки, напрягая поджарые бицепсы, — Подавители есть у тебя? Пока ещё есть небольшой промежуток времени, чтобы они на тебя подействовали. Выпить их надо незамедлительно. Сейчас же. Прямо на пороге. — Да-да, есть, не переживай ты, — Чонгук отмахнулся, не оборачиваясь, а лишь делая пренебрежительное движение рукой в сторону. Затем он перенёс ладонь в карман, нащупав ключ в тканной кромке и цепляясь пальцами за металлический кружок. — Точно? — настаивал Хван, грозно делая шаг вперёд. Интуиция так и кричала: «дело пахнет писюнами, причём немытыми», — Просто тебе, братан, ох как не сладко придётся, если они не сработают вовремя. Ты же сам знаешь. Это не шутки. Этот последний напор, эта неотвязная забота стали последней каплей для и без того натянутой до предела психики Чонгука, которая жахнула с мощью атомной боеголовки, запущенной в море. — Да заебал ты! — альфа резко обернулся, чуть ли не треща сходившимися в оскале зубами и перекошенными в злобе скулами, — Иди нахуй со своими переживаниями! Сам разберусь! И на этом он рванул ко входу, что есть мочи, влетел внутрь дома и с силой захлопнул деревянные створки за собой, ставя жирную точку в этом разговоре. Хёнджин остался стоять на тротуаре, рядом с велосипедом. Он осоловело почесал затылок, глядя на закрытую дверь глазами «по пять копеек». Чуть погодя, парень тяжко вздохнул и констатировал вслух, как будто бы подводя итог безумному эпизоду своей жизни: — Что ж… Гон он такой. Самый ебанутый и непредсказуемый из всех событий. Удачи тебе там, братан. И… держись.

***

      Всё тело Чонгука стало живой, стучащей раной. Глаза застилала красная, струящаяся пелена, в которой плясали алые блики бешеного пульса. Голову и мышцы сводило жестокими, неритмичными спазмами, как будто по его нервам били током. Член, зажатый до агонии в тесных штанах, натирался о грубую ткань трусов, и каждое движение посылало волну мурашек в самый низ живота, которая отдавалась острой немощью в бёдрах. Но он всё ещё мог двигаться. Под адреналином наступающего гона альфа побежал в свою комнату, спотыкаясь о собственные ноги на каждой ступеньке. Несмотря на все попытки проветрить помещение, воздух в ней всё ещё был пропитан тем самым, сладким и удушающим клубнично-арбузным инцидентом, который оставил неизгладимый след на его душе. — Гандон, блять… — выругался с психом Чонгук, прислонившись к дверному косяку грудью и обхватывая его руками. Перед глазами всплыли картинки, яркие, как вспышки: Тэхён, пробуривающий недра Сону на этой самой кровати. Пенис альфы ещё раз болезненно дёрнулся от этих непрошеных фантазий, и в трусы выплеснулась новая, обильная порция предэякулята. Он, доковыляв до деревянного ложа, согнулся пополам у комода, одной рукой судорожно надрачивая свой орган сквозь ткань штанов, а другой лихорадочно роясь в ящиках, разбрасывая носки и боксёрские бинты, разыскивая чертовы подавители. — Сука, где же вы?! — голос сорвался на пронзительный крик, будучи не в силах найти последнюю свою надежду на нормальные дни без гормонального бунта. И тогда, словно откликнувшись на зов Чонгука, пальцы нащупали на самом дне прохладную пластиковую баночку. Вера во всё лучшее вспыхнула и тут же умерла, запаковавшись в саван и уехав в гробу в твердь земную. Открыв крышку, альфа не обнаружил внутри ничего. Пустота. Хуй на постном масле. Дырка от бублика. И тут он вспомнил. После прошлого гона парень отложил покупку новых таблеток «на потом». И благополучно забыл. В самый неподходящий момент своей жизни. — Я, блять, не удивлён… — истерично рассмеялся сам себе и швырнул пустую баночку в стену. Та звонко отскочила от жёсткой поверхности и приземлилась на его же кровать, — Что же делать… А запах… приторная клубника всё ещё дразнила нос альфы, играя на рецепторах, и витала в комнате, как блуждающий фантом. И этот фантом был одушевлённым, с розовыми волосами и холодными глазами. — Это всё из-за тебя, розовая скотина! — бранил он брата на чём свет стоит, и в порыве какого-то помешательства, глубоко вдохнул этот аромат полной грудью, как бы пытаясь отравиться им окончательно. И тело Чонгука отозвалось на данный стимул. Движения на члене стали более осознанными и прицельными, пытающимися повторить прошлый опыт — точь-в-точь как тогда, в больнице, когда ему дрочил Тэхён. А в голову, как осы, лезли воспоминания — не о самой свершившийся мести, а о том, как пальцы брата нашли ту самую, запретную точку внутри, перелопатившую в нём сущность альфы. Волна мелкой, колючей дрожи прокатилась по нему, и парень, сам не осознавая, заёрзал задом по полу, как настоящая течная омежка, ищущая желанную стимуляцию ануса и звереподобного траха в коленно-локтевой позиции.       — Блять, что я делаю?! — внезапный, ледяной ужас отрезвил Чонгука, как кега с родниковой водицей, вылитая на макушку. Он резко отдернул ладонь от детородного органа, словно обжёгшись, и с трудом поднялся с пола, как ужаленный роем пчёл, — Это… это всё сотрясение виновато! Да! — пытаясь убедить себя, ударил кулаком по боковой стене, ощущая тупую боль в костяшках и хруст, — Да… щас позвоню Руи… Руи. Имя всплыло, как спасательный круг. Милый, покорный омега, который строил ему глазки ещё с самого начала боксёрской карьеры. Тот самый, который намекал на близость, даже зная про Сону и в общем про устоявшиеся отношения. Он был решением. Быстрым, простым, «правильным» с точки зрения его же собственных, теперь трещавщих по швам, догм. Альфа находит омегу для утоления гона. Всё по правилам.              Чонгук потянулся к телефону в кармане, еле выуживая девайс из закромов, периодически путаясь в складках ткани. Это был побег. И он цеплялся за него, как за последнюю соломинку в шторме своих гормонов и сломленной психики.        Смартфон в руке был поразительно горячим, схожим по температуре с телом обуянного гоном альфы. Три гудка, а затем и проявившийся голос на том конце провода звучал звонко, игриво, с налётом подобострастного флирта и любовной химии.        — …Хей, привет, красавчик. Чем могу быть полезен нашему Интернешнл плейбою? — Сочинять даже ничего не буду и скажу прямо… — говорил Чонгук почти не дыша, ведь это было крайне трудно делать: грудную клетку сдавило, а сердце отдавало свой «бум-бум» даже в животе, — У меня прямо сейчас гон и жесткий стояк в штанах. Хочу ебаться. Приедешь ко мне? На той стороне воцарилась секунда тишины, такой непроницаемой, что парню показалось, будто он слышит гул циркулирующей крови в ушах. Потом раздался лёгкий, понимающий смешок, словно человек на том конце сетевой линии ждал такого предложения всю свою зрелую жизнь. — …Говори адрес. Скоро буду.

***

                                  Член Чонгука проникал в горячее отверстие, до краёв наполненное пахучей, скользкой смазкой с терпким, сладковатым запахом киви. Тело под ним было гибким, отзывчивым, полностью отдающимся на потеху изголодавшемуся самцу. — Как же… как же хорошо… — выстанывал что-то, что было сейчас не важно, красно-рыжий Руи, закинув голову вперёд до хруста в шейном отделе. Глаза у парня были прикрыты, а по щекам катились слёзы неприкрытого кайфа. Альфа же ничего не говорил. Он не целовал, не ласкал, не искал контакта глазами. Он просто пользовался. Как инструментом. Как той самой «влажной дыркой со смазкой», как бы выразился Тэхён. Движения тазом в его исполнении сейчас походили на работу механического поршня в двигателе автомобиля и были лишены всякой нежности и чувственности. Чонгук просто вбивал себя внутрь, раз за разом, с однообразной, злобной силой. Но тем не менее, подмахивая тазом и нанизывая на свою плоть на всё готового омегу, альфа ни капли не ощущал облегчения. Глубокий, животный нервоз, сводивший с ума, не притуплялся на на йоту. Приторная слащавость Руи, его жеманные стоны, эти базовые, предсказуемые настройки всех омег, которые он считал «природным омежьим признаком» — всё это сейчас не утоляло жажду, а раздражало, как назойливая муха. — Быстрее, милый… не жалей меня, я всё стерплю, — лепетал снизу милый, заискивающий голосок без капли непокорности. Чонгук продолжал яростно молотиться яйцами о задницу Руи, остервенело впившись пальцами в его поясницу до появления красных, а затем и синеватых следов-синяков. Но в его черепной коробке летала пустота. Где эйфория? Где эта необузданная, дикая страсть, которая должна была снести крышу во время гона? Под ним лежал до невозможности красивый, желанный многими омега, а он… ничего не чувствовал. Только глухое раздражение, раздувающее вены на шее, и всё тот же, неутолимый зуд под кожей. — Ты такой ох… ох… охуенный, Чо-Чонгук… — сбивчиво, прерывисто тараторил красновласый, задыхаясь от толчков. Эти слова. Эта кроткость. Эта готовность на всё. Они бесили. Бесили так же, как и собственное бессилие получить от этого удовлетворение. — Я сделаю всё, что ты захочешь… — бормотал омега, прогнувшись ещё сильнее в пояснице, — Только не останавливайся… Всё. Он больше так не может. И не хочет. Это был последний, сорвавший все предохранители триггер. — Иди ты к черту! Достал уже! — Чонгук рыкнул, вырывая из недр своего нутра тотальную осточертелость от данного полового акта. Затем грубо выдернул член из лона Руи и с психом толкнул того в ягодицы. Запыхавшийся, сбитый с толку парень с осоловелым стоном и глазами-тарелками рухнул грудью на кровать, съежившись всем телом на помятой простыне, наверняка думая, что его партнёр по горизонтальным танцам полетел кукухой. — Заткнись и вали отсюда! Альфа стоял над бывшим некогда омегой по соитию тяжело дыша с членом, вздымающимся по стойке смирно и истекающим прозрачными капельками жидкости, свидетельствующим о том, что что-то в данном действии пошло не по привычному пути. Ни секс, ни покорность красновласого, ни следование своим же «правилам» не принесли избавления. Гон только набирал обороты, а внутри была только ледяная холодрыга и смутные подозрения о том, что настоящее облегчение, та самая, проклятая разрядка, придет к нему только тогда, когда контроль покинет его руки, а борозда правления перейдет на плечи одного ебанутого омеги. И эти подозрения были самымы страшными из всего, что случилось за эти дни.       После ухода, нет — после побега Руи из дома Чонгука, альфа остался стоять посреди опустевшей спальни, раздумывая остатками разума о своих следующих действиях. Пенис не думал опадать, запах дымовой облепихи утихать, а голова пульсировать у макушки, и тут отнюдь было виновно не недавнее сотрясение, а те мысли, что преследовали его о брате. — Нет, — прохрипел он себе под нос, начиная ходить кругами по комнате, как раненый зверь в клетке, — Всё со мной нормально. Абсолютно. Это просто… не мой типаж. Не люблю я красный цвет. Ненавижу. Вот и всё. Просто не сошлись характерами, — парень пытался вбить это в свою голову, как гвоздь, но как можно совершить данное действо, если сама мысль была шаткой, как карточный домик на ветру. Взгляд, ища спасения, упал на телефон, валявшийся на полу. Стояк болезненно дёрнулся, еще больше раздуваясь от накачки бурлящей кровью, напоминая о нерешённой проблеме. Чонгук пополз за чудом техники на четвереньках, движимый чудовищной необходимостью заглушить апатичное состояние, доказать себе, что он всё ещё может, что он всё ещё альфа, который берёт то, что хочет. В контактах, среди десятков имён, обнаружилось еще одно. Хару. Омега чуть старше, с тихими, преданными глазами и желтыми, как цветистая пшеница, волосами. Тот самый, что приходил на все бои с плакатами «Отдамся тебе без раздумий». Идеальный, послушный, предсказуемый. Аналогичный разговор состоялся. Ещё более короткий, циничный, лишённый даже намёка на человеческое общение. «Хочу трахаться. Приезжай». И снова — согласие на том конце провода. Как же он быстро получает то, чего хочет…но сейчас и такая дурманящая лёгкость не радовала от слова «совсем».       Какое-то время и вот теперь под ним пыхтит желтоволосый Хару, источая мягкий, тёплый запах свежей пшеницы и мёда. Чонгук входит в него на автомате, осуществляя тазом размашистые возвратно-поступательные движения, лишённые какой-либо связи с мозгом. Он смотрит на потолок, а не на лицо под собой, ибо на него сейчас похуй. И снова из уст этого, другого тела, вырываются заученные, слащавые фразы, будто прочитанные по одному и тому же сценарию: — Больше… Глубже… Я весь твой, Чонгук… Ты такой сильный… Опять «временной петлёй сурка» всплыли эти слова, эта безропотность, эта одинаковая сладость у всех подряд… Они не наполняли. Они душили. Они вызывали тошнотворное раздражение, которое перерастало в надоедливую иголку, колющую прямиком в мозг. Заебало. Заебало до невозможности, до физической боли. Словно желая выбить из себя все мысли, подмахивания тазом стали ещё грубее, что даже омега в позе раком еле удерживал равновесие и грозился улететь с кровати лицом о пол в любую секунду. Эйфории не было. Ноль эмоций от шума тел и притворных стонов. И снова, как в страшном, повторяющемся кошмаре, пшеничного Хару ждала та же участь. В один момент Чонгук замер, потом внезапно вышел из ануса парня, и прежде чем ошарашенный омега успел что-то понять, его, как мешок с корнеплодами, стащили с кровати и швырнули к двери. — Вон. Нахуй. Сейчас же, — прорычал альфа с безразличным отвращением, скалясь до щелчков в челюсти. Хару, даже не успев одеться, был вытолкнут за порог в полумрак вечера. Дверь захлопнулась с кошмарным стуком, оставив бедного студента стоять на холодном крыльце в одном нижнем белье, в полном недоумении и шоке. Чонгук остался внутри, прислонившись к закрытой двери. Его тело всё ещё горело, член всё ещё стоял, но внутри была только чёрная, бездонная яма. Никакой омега, никакой секс, никакое следование «правилам» не могло её заполнить. Потому что проблема была не в них. Проблема была в нём. И в том, что единственный раз за это время, когда эта яма хоть на секунду перестала быть такой пустой и страшной, был связан с тем самым ненавистным именем и розовыми волосами, запах которых, казалось, навсегда въелся в стены его комнаты.       Он ёбнулся. В этом не было сомнений. Стояк ныл тупой болью, хотелось, изъять эту часть тела из организма и выбросить; предэякулят липкими, холодными струйками стекал по внутренней стороне бедра, а агрессия от беспомощности сжимала горло, не давая дышать. Рациональное ушло. Остался животный инстинкт и понимание, что есть только один, единственный источник того, что могло принести хоть какое-то облегчение. Даже если этот источник был ядом. Дребезжащими пальцами он схватил телефон, цепляясь за него, как за единственный буёк в глубинах океана. Прокрутил контакты. Нашел. «Розовое чмо». Имя, вбитое с презрением годами. Чонгук нажал на вызов. Последовали гудки, каждый из которых выстукивал в его висках чёрно-алыми лепестками вспышек. Он, не в силах стоять, пополз на четвереньках обратно в комнату, одной рукой придерживая и бессмысленно массируя свой воспалённый, болезненно твёрдый член. Ещё гудки. Казалось, они будут длиться вечность. — Да ответь ты, изверг проклятый… — прошипел он в пустоту, чуть ли не плача, но ответа по-прежнему не было. Ещё гудки. Чонгук дополз до лестницы и, выбившись из сил, разлёгся прямо на ступенях, излучая такой концентрированный, горько-ягодный запах облепихи, что казалось, будто в доме взорвалась бомбочка для ванны. И тогда, наконец, на том конце щелкнуло. — Кого я слышу! — голос Тэхёна прозвучал певуче, насмешливо, с преувеличенной радостью. На фоне играло что-то типо бразильского фонка вперемешку со множеством криков и свистов, — Ты мне, наверное, года два-три не звонил. Сегодня что, праздник какой? Или у тебя телефон сам дозвонился? — Заткнись, сучка, — вырвалось у альфы сдавленным рыком, лишённым, в прочем, всякой язвенности, — …Приедь. К нам в дом. На той стороне воцарилось краткое, издевательское молчание. — С хуяли? — ответил омега с неподдельным охуеванием, — Я тут, знаешь ли, провожу время со своим альфой. Почему я должен бросать такое приятное занятие ради какой-то блажи неблагодарного брата? — Айщ… — Чонгук сдавленно выдохнул, сжимая телефон так, что треснул пластик, а второй рукой сдавил основание члена, кольцом вцепившись в него, как в прут, — Блять, я тут умираю. Тебе твой хуевый, но родственник дороже или какой-то заучка, которого ты знаешь от силы неделю? — Этот «заучка», — парировал Тэхён нежным и смягченным баритоном, что было в тысячу раз обиднее, — …относится ко мне с максимальным уважением и заботой. В отличие от некоторых. Ты даже слова «пожалуйста» не знаешь, братик. Всё твоё общение строится на приказах и ругани. Это утомительно. Альфа зажмурился, ловя цветастые вертолёты на зрачках. Гордыня кричала внутри, но тело выкорчёвывало останки разума и ныло, поэтому выёбываться и как-то препираться не хватало терпения. — …Сука, — матюкнулся он, журя себя за то, что вынужден капитулировать, — Пожалуйста, Дон Гандон… приедь. К нам в дом. Жду в течение часа. На той стороне прозвучал удовлетворённый, протяжный выдох даже несмотря на нелестное выражение в свой адрес. Для Чонгука сказать «пожалуйста» это нехилый прогресс, достойный похвалы. — Вот так сразу бы, — выбросил Тэхён, торжественно хмыкнув, — Ладно. Когда закончу с делами — приеду. — Что?! — альфа взвыл, как волк на луну, подскакивая задницей на ступеньках, — Мне нужно немедленно! Слышишь, немедленно! Но его слова утонули в коротких гудках отбоя. Розовласый садист скинул трубку. Оставил его одного в полной тишине, на лестнице, в луже пота и смазки, с дикой, неутолённой потребностью и с оскорбительным, вырванным с уст «пожалуйста». Он проиграл даже этот короткий разговор. И теперь оставалось только ждать. Ждать милости того, кого он ненавидел больше всего на свете. Чонгук так и остался проводить оставшееся время на холодных ступенях с разбитой гордыней, сломленным телом и знанием, что что-то в нём уж точно сдвинулось по фазе, раз уж он жаждал братского приезда больше, чем чего-либо ещё в жизни.       Прошёл час. Потом два. Потом три. Каждая минута стягивалась для альфы в томящуюся петлю агонии. Он то метался по дому, то валился на пол в приступе спазмов, то бился головой о стену, пытаясь заглушить похабные мысли. Не успел он заметить, как ночь опустилась на улицы города, окрасив их в увядающие безжизненные тона. И только тогда, когда отчаяние начало переходить в онемение, снаружи донёсся звук притормаживающего такси. Тэхён сошёл на тротуар, потягиваясь с наслаждением, будто только что вышел из кино, а не заставил брата три часа умирать в истоме. На нём сидели, как влитые, обтягивающая кожаная куртка и узкие кожаные штаны — атрибуты какого-нибудь панк-рок музыканта, ярко подчёркивающие розовые прядки омеги. Вокруг его тихой, вездесущей клубники теперь витало облако разных, чужих, древесных ароматов альф — Намджуна, Хосока, Ходжуна. Следы чужой компании, чужого времени, проведённого в то время, пока Чонгук чуть ли не на стенку лез от нужды. — Ага, «умирает» он, — пробурчал Тэхён себе под нос, вставляя поржавевший ключ в замок, — Надеюсь, от поноса. Хотя вряд ли. Слишком пафосно. Дверь открылась, и в нос ему ежесекундно ударил воздух дома. Но это был не просто воздух. Это была густая, прогорклая, почти физическая волна — запах сгоревших ягод облепихи, стресса и неутолённой страсти. От этого коктейля омега слегка закашлялся, прикрыв нос рукавом куртки. — Кхм-гм… Вот оно как, — дрогнул один уголок омежьих губ в подобии оскала, но не злого, а заинтересованного, как у учёного, нашедшего редкий образец, — У братишки-то гон в самом разгаре. Какое интересное представление меня сегодня ждёт, — хихикнул про себя, небрежно отбросив кеды в сторону и ступив босиком на прохладный пол. Он прошёл в гостиную, насмешливо прорубая в тишине обиталища звучный вопрос: — Злой-злой альфа, где же вы прячетесь? Как же я вас бо-о-оюсь… — парень дразнился, зная, что его уж точно прекрасно слышат. И тогда, в глубине дома, в полосе света из окна, он увидел занимательное зрелище. Голый, сгорбленный силуэт на полу, спиной к нему, который дышал так тяжело, что, казалось, что он с минуты на минуту покинет свет божий от удушения или же просто поглотит весь кислород в помещении. Голова у задыхающегося тела была опущена, демонстрируя позвонки, а мышцы спины напряжены до дрожи в сухожилиях. Сложно было в нём признать человека хоть с какими-то зачатками разума. В тот же миг, как будто почуяв присутствие Тэхёна на уровне, более глубоком, чем обоняние, член Чонгука, стоящий уже который час, дёрнулся, мучительно и требовательно. Откликнулся на знакомый, омерзительный и единственно желанный сейчас запах клубники. Альфа медленно поднял голову. Его глаза, когда он обернулся, были налиты кровью, а белки прорезаны алой сеткой лопнувших сосудов. Взгляд, несмотря на дикость, нечеловечность и недоброжелательность, полнился принятием безоговорочного признания поражения. — Ты… всё-таки пришёл, мразь, — голос Чонгука проскрежетал, как ржавое железо. Он с трудом поднялся на колыхающиеся ноги, переваливаясь с пятки на носок, — Специально выжидал три часа, чтобы насолить мне? Чтобы я ещё больше издох здесь? Тэхён лишь рассмеялся — лёгким, весёлым смехом, который в этой обстановке звучал довольно-таки неуместно. — Как ты догадался?! — воскликнул он, даже похлопав в ладоши несколько раз, — Какой умный мальчик! Так чего же ты меня-то, в конце концов, звал? Я ведь не врач. И не омега для утех. Я — твой брат. И тот, кто тебя уже один раз побил. Так что давай, объясняй. Что я должен сделать с этой… — он пренебрежительно махнул рукой в сторону выпирающего члена и всего измождённого тела альфы, — …ситуацией? Могу отрезать только если. — Ррррррры… — из груди Чонгука вырвался низкий, непрерывный рык. Это был уже не ответ, не попытка слова. Это был звук чистой потребности, заглушившей всё остальное — гордость, ненависть, разум. Он не отвечал на подъёбки брата. Он даже, казалось, не слышал их. Его сознание сузилось до трех точек: невыносимая боль и напряжение в паху, фигура перед ним и всепроникающий, дразняще-сладкий запах клубники, который сводил с ума. Вместо слов альфа просто проследовал к Тэхёну на оцепеневших, негнущихся ногах. Его взгляд был пустым, остекленевшим, устремлённым куда-то сквозь брата, но тело неумолимо тянулось к источнику того единственного аромата, который сейчас что-то значил. Розовласый наблюдал за этим приближением, и его насмешливая улыбка смягчилась, сменившись выражением холодного, аналитического интереса. Он видел не соперника, не родственника, а биологический механизм, вышедший из-под контроля. — О… — тихо выдохнул он, — Ты разучился базарить. Совсем. Что ж… наконец-то тишина. Омега не стал ждать, пока Чонгук до него доберётся. Откинув свою кожаную куртку на ближайший стул с одним резким, небрежным движением, он остался в простой чёрной футболке. Его поза была расслабленной, но готовой к драке, как у дрессировщика, знающего, что зверь сейчас кинется, но и осознающего, как его принять. — Думаю, слова тут будут излишни, — констатировал Тэхён голосом спокойным, но от этого не менее властным, — Давай приступим к самому сладкому. А то я, как последний идиот, три часа ждал, пока ты дойдёшь до кондиции. Теперь моя очередь определять условия. Он сделал шаг навстречу, и теперь они стояли почти вплотную. Тэхён поднял руку, нежно пальцами проводя по вспотевшей, горячей коже груди Чонгука, чувствуя под ней бешеную дрожь и биение сердца. — Видишь? — прошептал он, — Твоё тело помнит. Помнит мои руки. И знает, что только они могут с этим справиться. Жаль, правда, что ты так просто не дашься: как у вас там у альф? — омега поднял одну бровь вверх в задумчивости, — …"волчья сущность»? Ну, та самая, которая не даст мне сразу взять тебя, хех. — Гхгх… — снова раскатистый рык вышел из диафрагмы Чонгука, как будто отвечая на вопрос. — Значит…мне просто снова нужно победить тебя, братец? Не так ли? Снова отпиздить и трахнуть, — усмехнулся Тэхён, сжав кулаки в крепкие канаты. Но, словно отозвавшись на последнее выражение, которое противоречило его природе альфы, Чонгук ринулся вперёд, занося потный кулак для удара.