Попробуй, нагни меня, альфа!

      Тэхён всё рассчитал наперёд. Он знал Чонгука как свои пять пальцев. Знал, что тот не отдаст свой сокровенный зад без боя ни при каких обстоятельствах. Такое поведение диктовал его взбалмошный, гипертрофированно-гордый характер, который просто не позволил бы ему, «сильнейшему», покорно прогнуться, сверкая молочными полупопиями, под тем, кого он годами считал «букашкой». И этот эффект усиливала в разы сама волчья сущность альфы в гоне — она требовала тотальной доминации, захвата, подчинения, а никак не пассивного принятия, пусть даже за этим стояли желанная разрядка и анальный оргазм. Диссоциативные ощущения в таком случае изрядно били по мозгу и нервам. Поэтому для Тэхёна ключевой целью являлось не просто «вломиться» в братские чертоги, то бишь в анальное отверстие, и войти туда, как к себе домой. Нужно было для начала сломать последний барьер, отделяющий его от принятия внутреннего желания. Осадить альфу в этом взвинченном состоянии. Дать ему то, что он подсознательно хочет, но не может позволить себе сознательно — физическое поражение, которое сняло бы с него ответственность за сдачу. Ему нужен был предлог в виде проигранной силовой схватки.       «Нюх-нюх», — вдохнул кислорода розоволосый, увернувшись приседом вниз от первого, слепого, раскатистого удара Чонгука. Чуйка упорно улавливала все нюансы, происходившие в родных хоромах до появления тут его персоны, — «До меня здесь было по меньшей мере двое омег, и оба, судя по иссиня-красной, перевозбуждённой головке нашего недосамца, надолго не задерживались. Пытался решить проблему по-старому. Не вышло. Интересно». Пока Тэхён проводил расследование в своих думах, как некий Шерлок, мать его, Холмс, его тело жило отдельной, самостоятельной жизнью. Чонгук, вышедший из себя, аки лиса с бешенством, рванулся вперёд, пытаясь схватить родственного омегу. Но цветастый чёрт не лыком шит, ибо поэтому он не стал бить кулаком в ответ, стопоря противника прямо в лоб. Вместо этого парень амплитудно зарядил ногой, подготовив атаку загодя — не в пах, как можно было подумать, а по чувствительной лодыжке брата, используя низкий, подсекающий удар, который больше годился для уличной драки, чем для бокса. Чонгук так и прирос к полу на мгновение от этого действа с болью и шоком от нарушения «правил» на лице. Он уставился, как баран на новые ворота, аккурат на розовласого омегу с немым вопросом «а как так-то?», выпучив свои чернющие очи. — А чего ты ожидал? — пожал плечами Тэхён, отпрыгивая на безопасную дистанцию с лёгкостью кошки, навесив на ехидную мину свою неизменную коварную ухмылку, — Мы не на ринге, Чонгук. Мы дома. В неформальной обстановке. У тебя — бешенство, вызванное гоном, и куча лишних килограммов мышц. Ты реально ждал, что я буду биться с тобой в таких невыгодных для меня условиях? По настоящим принципам честного бокса типо? Я на долбоёба смахиваю, что ли? — фыркнул, — Нет уж. Здесь мои правила. Грязные, подлые и эффективные. Ты хотел, чтобы я пришёл и решил твою проблему. Я пришёл. Но решать буду по-своему. Так что давай, покажи, на что способен взбешённый альфа без рефери и гонга. Или ты только в перчатках и по свистку умеешь? — Ах, так, да?! — взвизгнул, хотя скорее нечленораздельно крикнул Чонгук, срываясь рыком на истеричные ноты. Он начал разхаживать вокруг брата кругами, как умалишённый медведь, а его упругий, стоящий колом член левитировал в воздухе, подпрыгивая на каждом миллиметраже шагов, жалким и гротескным символом его состояния, — Тогда наш бой быстро закончится! В этот момент альфа, движимый инстинктом подавления и подчинения более слабого, в одночасье подсел и рванулся вперёд, пытаясь пройти в ноги классическим борцовским захватом — грубым, силовым, рассчитанным на массу и аскетичность атлетизма противника. Но Тэхён был готов. Мозг у этого чертилы работал быстрее братского в троекратно. Он не стал пытаться пересилить и перебороть «бычка» на десять килограммов тяжелее себя, ведь такой план был самоубийством. Вместо этого взгляд омеги метнулся к старой вешалке в прихожей, разыскивая там что-то, что могло бы помочь в столь нелегкой борьбе. В одно движение он сорвал с тремпеля увесистое, пыльное отцовское пальто и, не целясь, швырнул его прямо на голову налетающему родственнику. Эффект был незамедлительным и очень удачным. Чонгук, ослеплённый нежданно-негаданно прилетевшей тканью, погряз в ней, спотыкаясь и прекращая любое движение навстречу. Он запутался в длинных полах, потерял равновесие и со звучным стуком припал коленями к полу, беспомощно дергаясь под затхлой тканью, как угорь на берегу. — Гааааах… — досадливо выстанывал альфа, перебирая руками и ища выход из этой «тёмной тюрьмы». Получалась у него, конечно, хуёво данная затея. — Нихера себе, — раздался над ним насмешливый голосок, — Из тебя и борец посредственный получился, Чонгуг-и. Разве можно проходить в ноги без какой-либо подготовки и ловушки для соперника? Это же азы. Ты что, на одних только кулаках зациклен? Пока Чонгук, хрипя и ругаясь, как сапожник, пытался сбросить с себя пальто, Тэхён бесшумно забежал ему за спину на носочках. Он не стал ждать, когда братец оклемается и выберется из плена. Используя момент полной дезориентации, розовласый разгильдяй налег всем своим весом на хребет альфы, придавив того ближе к полу, а затем обхватил его шею сзади — не для удушающего болевого приёма, а для контрольного захвата, начиная слегка, но ощутимо сдавливать кадык, пережимая боковые артерии. Это был приёмчик из БЖЖ, лишающий силы, кислорода и ясности мысли. — Видал, да? — прошептал Тэхён брату прямо в ухо, его дыхание было ровным, в отличие от судорожных всхлипов барахтающегося Чонгука, — Без правил, без ринга, без твоей драгоценной силы… ты и здесь беспомощен. Как щенок. И теперь, когда ты находишься в таком положении… может, послушаешься наконец? Перестанешь выёживаться и оставишь мой образ жизни в покое? — Кхм-хм… — альфа закашлялся, с дрожью во всём теле срывая с лица полы пальто. Мир перед ним плыл, двоился, окрашиваясь в красные и чёрные пятна от нехватки воздуха. Но гордость, эта чёртова, несокрушимая сука, высасывала из самых глубин его кислородного голодания последние силы, — Нет… — выдохнул он беззвучно, — Я не… проиграю тебе. Сейчас уж… точно нет. Каким-то чудом, подбиваемый, наверняка, неотступчивой сущностью волка и остатками адреналина, Чонгук сумел встать с коленей на свои двои. Суставы колебались мелкими, частыми волнами, как тростинки на ветру, но он поднялся, увлекая за собой Тэхёна, который всё ещё висел на спине, как пиявка, напрягая бицепсы и предплечья в стальном хвате уже настоящего удушения. — Засыпай уже, давай, — тараторил ему в ухо омега, как заклинание. Он, если честно, не ожидал такого всплеска сопротивления, поэтому зачатки напряжения всё-таки постигли его мозг, но он этого усердно не показывал. Чонгук не отвечал. Всё его сознание было сосредоточено на одной цели. Он, ковыляя, как раненная лань, доплёлся, кашляя и синея, до массивного деревянного обеденного стола посередине комнаты. Каждый шаг давался с трудом, еще чуть-чуть и парень точно грохнется в обморок. В глазах уже не было даже кругов и звёздочек натуги: заместо них пришла сплошная черная пелена с белёсыми всполохами, в которых размазанно плавали силуэты меблировки помещения. — Слезь… уже… с меня, сука! — это был уже не крик, а надсадный, разрывающий горло рёв, полный последней надежды перевернуть ход сражения. И с этим рёвом альфа с мощью, которая откуда ни возьмись хлынула из всех щелей, всем своим телом резко нагнулся вперёд — не пытаясь стряхнуть, а используя инерцию и неожиданность. Тэхён, не ожидавший такого манёвра, вспорхнул в воздух, из-за чего его хватка ослабела. Этого хватило. Он перелетел через спину Чонгука и с кошмарным грохотом приземлился на деревянный стол своими чреслами, вздымая за собой клубы пыли и воды с вазы. Десантирование на поверхность оказалось такой богатырской силы, что стол заскрипел, заходил ножками из стороны в сторону и прогнулся. Вся посуда на нём — стаканы, тарелки, салфетница — воспарила в воздух и разбилась о пол в звоне потрескивающегося стекла и хрусте дерева. И величало эту картину тело оглушённого Тэхёна, пыльные ресницы которого еле подрагивали в такт приглушенному дыханию. На долю временного промежутка на комнату налегло безмолвие, которое тревожили лишь тяжёлая отдышка Чонгука и тихое сопение подбитого омеги, пытающегося очухаться после жёсткого приземления. Альфа продолжал стоять, ловя жизненно необходимый воздух, попутно оглаживая ослабленную шею, и разглядывая брата, скалясь и сузив глаза, которые за это короткое время стали еще чернее. Он победил. Он вырвался.       Прошла секунда. Пять. Десять. Они растягивались в года по ощущениям Чонгука. Розовый омега по-прежнему лежал застывший на столе в позе распятого, будто прибитый к полированной древесине четырьмя кольями. Глаза его не показывали признаков сознания; они были плотно закрыты, лишь ресницы, влажные от пота, еле трепетали, вылавливая из мрака под веками какие-то последние, ускользающие искры. Грудь поднималась и опускалась мерно, как будто Тэхён просто дремал. Чонгук, машинально всё еще ощупывая шею, продолжал выжигать на сетчатке глаза образ такого сломленного омеги, на лице которого покоилась только пустота усталого мрамора и спокойствия. — Я победил… Наконец-то… — он сухо рассмеялся без какого-либо намёка на самодовольство. Широкая улыбка растянула губы, но не дотянулась до глаз, в которых плескалась дикая, одинокая лихорадка. Альфа уткнулся ладонями в лицо, чувствуя под пальцами потную кожу и резкую дрожь в скулах, — Сука… наконец-то… Затем он стремглав отвернулся от Тэхёна, подставив спину безмолвию, и возвел руки кверху, к потолку, залитому теплым светом лампочек. Жест напоминал молитву какого-нибудь религиозного фанатика, в прочем, какого бы то ни было удовольствия в нём не наблюдалось — только захлебывающееся, нарочитое торжество. — Я сильнее… Но помогла ли эта сила его собственному, предавшему тело, состоянию? Член, напряженный и болезненно пульсирующий, давно призывно стоял, требуя не насилия, а подчинения. Все тело горело, но не от ярости — от низкой, унизительной жажды. Задница, помнящая каждое грубое прикосновение, упрямо сжималась в пустоте, требуя, чтобы ее снова заполнили, чтобы что-то — чье-то — дотянулось до той самой проклятой, чувствительной точки Джи, от которой темнело в глазах. — Блять…       Проклятие сорвалось с губ хриплым шепотом как раз в тот миг, когда режущая боль вкололась в подколенное сухожилие. Неопознанный объект — нога, прут, невидимая сила — подбило его точно в такое хрупкое чувствительное местечко. Ноги, и без того колыхающиеся от перенапряжения, подкосились в мгновение ока. Чонгук рухнул на колени, из-за чего мелкое эхо от падение разошлось гулом по комнате. И только потом, с запозданием в долю секунды, из груди вырвался вопль травматического шока, в котором растворился весь его сиюминутный пафосный монолог. — Снова поперек батьки лезешь, ха? — голос прозвучал не сверху, а сбоку, палящий жаром прямо у самой ушной раковины. Чонгук дёрнулся, но было поздно — Тэхён, будто материализовавшись из самой тени, уже стоял над ним. Он смахнул кивком выбившуюся на лоб прядь, беспечным жестом, будто только что проснулся, а не был выведен из строя минуту назад. Но в следующий миг его пальцы впились в волосы альфы, не хватая, а сворачивая их в жгут у самого корней, и дёрнули вверх — до тошнотворной агонии, от которой белые искры разбрызгались в черепе. От омеги пахло сучей переспелой клубникой и чёртовым, ледяным хладнокровием. — Ты… — Чонгук захрипел, непонимающе вертя глазами, как мини глобусами. Мускулы на шее натянулись, как канаты, — …Как… после такого падения… — Скажу честно, — Тэхён наклонился ниже, опаляя жгучим дыханием теперь и боковую сторону шеи альфы, невесомо проводя по ней губами, — Мне было чертовски больно, — сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе, — После того как я трахну тебя — обязательно сгоняю на рентген позвонков, — пожал одним плечом и усмехнулся, — Но это потом. Затем его стопа — босая, холодная от пола, с чётко очерченными костяшками пальцев — скользнула вперёд. Не удар, не пинок. Последовал аккуратный, почти что изучающий нажим прямо на раздутую головку члена Чонгука. Кожа там была тонкой, горячей, невероятно чувствительной, и это контрастное прикосновение повергло тело в полное изумление. Оно вздрогнуло, как на электрическом стуле и выделило ещё больше прозрачной смазки, которая окропила верх стопы розовласого садюги, смешавшись с пылью пола. — Убью! — привычный рёв, к которому, в прочем, цветастый родственничек привык, проредил грудную клетку Чонгука. Его руки, с белыми от напряжения мышцами, врезались в лодыжку Тэхёна, цепляясь за голую часть организма, пытаясь сбросить, оторвать, сломать. Но поза была совсем не лучшим вариантом для этой цели, а хватка — плотной, но слабой. Альфа видел только тень, падающую от брата, поглотившую тело целиком. Он грозил убийством, чувствуя, как под этим студёным каблуком его эрекция, вопреки всему, лишь сильнее пульсирует, требуя прогнуться. Это был замкнутый круг: чем яростнее был его гнев, тем отчётливее стан кричал о желании быть под омегой. — Да кого ты убивать-то собираешься в таком жалком виде? — поднял вопросительно бровь ко лбу розовласый парниша. Прежде чем Чонгук успел как-то отреагировать, вторая стопа — такая же холодная и безжалостная — ударила не по руке, а по кисти, точно по фалангам, прижимая растопыренные пальцы альфы к шершавому полу. Тэхён надавил весом своего тела на них, медленно, давая хрусту суставов прозвучать в тишине, — Ты «змею» свою придушить не можешь, — он кивнул в сторону вздувшейся вены на члене брата, которого все еще лихорадило от мук и возбуждения, — …о каком убийстве речь? — Сучье отродье! — визг сорвался с уст Чонгука по-детски обидчиво, — Как я тебя ненавижу! — Ненавидишь? — Тэхён повторил слово, будто пробуя его на вкус.       И без всякого предупреждения, одним резким рывком за всё тот же жгут волос, он оторвал брата от пола. Не поднял — именно оторвал, заставив мышцы шеи натянуться до предела с болезненным щелчком. Слёзы выступили на глазах альфы, а кожа на лице побелела, помутнев от шока. И поволок. Не вёл, а именно потащил, как мешок с тряпьём, к тому самому столу, на котором ещё оставался теплый фантомный отпечаток его собственного тела. Пятки Чонгука беспомошно шаркали по полу, оставляя прерывистые следы. Дотащив поклажу в лице брата до нужного места, омега лёгким движением руки оформил короткий, топорный толчок ладонью между лопаток. Расчётливо, без лишней злобы, как забивают гвоздь. Альфа тяжело рухнул грудью на столешницу, свистя воздухом в горящих лёгких. Его бедный член, переживающий все круги похотливого ада, прижался к хладной полированной древесине. Контраст температур заставил его дёрнуться, а унижение — сгорать изнутри. Чонгук лежал, распластанный, пригвождённый к этому столу собственным позором и желанной тяжестью тела сверху, которое уже нависало над ним, обещая не расправу, а нечто гораздо более личное и опустошающее. — Отпусти! — облепиховый парень не переставал противиться. Он стукнул кулаком по столешнице, оставляя вмятину в полировке, но это был жест скорее сгорающей гордости, а не силы. Его ноги отбрыкивались по воздуху, как у опрокинутого жука, но это длилось до одного интересного момента, а именно до того пока в его упрямо приподнятые, напряженные ягодицы не уперлось что-то твердое и адски горячее — даже сквозь слой ткани. Пах Тэхёна. И в нем — угадываемый осязаемо, увесистый, чудовищно реальный контур его омежьего члена. Даже запах у розового парня сменил полюс: если раньше он невесомо скользил вокруг брата призрачным фантомом, то сейчас клубничные поля спелой ягоды нагло соперничали с горькой облепихой, подавляя её своим напором. Чуть погодя на член-мученник Чонгука легла рука Тэхёна, захватывая тот без тени нежности. Последовала всего пара резких, отрывистых движений, которые служили аперитивом перед самым сладким. От этой неожиданной стимуляции трением альфа взвыл, захлебнувшись, и звезды в глазах заплясали от шквала неебейшего удовольствия. Наконец. Хоть что-то. Мысль пронеслась, как молния, и тут же была растоптана в пух и пах волчьей сущностью, борющейся внутри. — Что-то я не вижу, чтобы ты ненавидел, — усмехнулся Тэхён, убирая руку с органа. Он повернул ладонь, рассмотрев густые, прозрачные выделения, обильно смазавшие его пальцы, — Вот оно, лучшее доказательство твоей любви ко мне! — Тебе, блять, кажется! Отпусти, паскуда! — упирался Чонгук словесно, но тело уже как будто даже и не пыталось как-то идти в разрез с истинными желаниями своего носителя, не позволяя ему даже притвориться убедительным. — То есть, ты реально хочешь, чтобы я… — розовласый омега начал совершать медленные, давящие, имитационные поступательно-возвратные движения тазом в ягодицы брата, втираясь в его кожу пахом, — …сейчас ушел отсюда, — резко схватился за волосы альфы и притянул голову назад, заставляя выгнуться дугой. Лицо Чонгука исказилось в гримасе боли, а изо рта раздалось злое сопение. Тэхён склонился к его уху так близко, что губы почти касались кожи, — …и оставил тебя вот таким? — кивнул в сторону стола, где между телом брата и древесиной всё ещё была зажата его железобетонная эрекция, — Наполовину раздавленным, облитым собственным соком… и жаждущим того, что отрицаешь? Ты сам с собой справишься после этого? Или просто будешь лежать здесь и трястись? Тишина, повисшая после его слов, заставила время замереть. В ней слышалось тяжелое дыхание Чонгука и тихий, расплывчатый скрип дерева под его сведенными в судороге пальцами. Это был самый страшный вопрос из всех возможных — вопрос, на который у его гордости не было ответа, а у тела он уже был. — Скажи. Честно, — Тэхён шептал ему в ухо утробным рыком. Его пальцы разжали хватку в волосах, скользнули по вспотевшему виску, задержались на пульсирующей артерии на шее. Жест почти что ласковый, если бы не контекст, — Один честный ответ. Или ты так и будешь врать мне и себе до потери пульса? Чонгук сглотнул. Горло пересохло, будто тот наглотался пепла от останков своего же тающего в пучине огня высокомерия. — Я…перегрызу тебе глотку, — выдал он, но даже для него самого это прозвучало как нечто бессильное и жалкое. — Не то, — Тэхён отстранился на сантиметр, давая пространство для холодного воздуха, — Не то, что ты говоришь каждый раз, когда проигрываешь. Спросим твое тело. Оно честнее, — рука снова скользнула вниз, не к члену, а ещё ниже, к напряженным, дрожащим внутренним сторонам бедер, а сразу после последовала по контуру упругих спортивных ягодиц. Кончики пальцев прошлись по чувствительной коже так близко к тому месту, которое так отчаянно хотело внимания, что Чонгук подался ввысь всем телом, подавив стон, — Ну? Что оно говорит? Что ты хочешь на самом деле? Не как альфа. Не как брат. Как Чонгук. Как тот, кто только что снова проиграл и стоит весь беззащитный перед победителем. Тишина снова натянулась, как струна. Чонгук чуть прикрыл отяжелевшие глаза. За веками плясали красные и черные пятна. Он ненавидел это. Ненавидел слабость, ненавидел этот неуправляемый отклик, который предавал его с головы до ног. Но больше всего он ненавидел… правду. Ту самую, которую Тэхён вытаскивал из него клещами, прижигая раны стыдом. — Я хочу… — голос осип, стал тише, надломленнее, — Чтобы это прекратилось. Эта… пытка. — Какая пытка? — розовласый садист чуть надавил пальцами на поясницу, заставляя мышцы соблазнительно прогнуться на встречу его паху, — Пытка ожидания? Или пытка того, что я могу действительно уйти и оставить тебя с этим… — он снова коротко провел ладонью по члену альфы, заставляя того сжать пальцы на ногах, дабы подавить любые звуки со своей стороны, — …неразрешенным вопросом? —… — Чонгук молчал, кусая губу до крови, и пытаясь собрать оставшуюся силу в плотно сжатых кулаках, но её, этой ебанной силы, просто не было. — Хочешь, чтобы я остановился? — Тэхён внезапно отстранился. Давление на ягодицы исчезло, как будто его и не существовало, горячий вес ушел. Стол под телом Чонгука стал просто холодным столом. Воздух ударил в разогретую, влажную кожу. Было так неожиданно… пусто. И это было в тысячу раз хуже. — Значит…до свидания. Пакеда, братик, — на этой ноте омега пожал плечами мол «не хочешь, как хочешь», вытянув губы в скучающую трубочку, и развернулся на все триста шестьдесят градусов аккурат на выход. Прежде чем альфа успел подумать и отфильтровать то, что в данный момент происходит, его тело по наитию среагировало само. Спазм страха, чистой паники, пронзил его, как кинжалом. Чонгук дёрнулся, пытаясь повернуться, поймать взгляд, остановить… что? Уход? Конец этого ада, который вдруг стал единственным смыслом? Тэхён видел периферийным зрением эту чудесатую реакцию. Видел широко открытые, испуганные глаза за секунду до того, как в них снова вспыхнула ярость. Усмешка на его пухлых губах так и расцвела блаженным цветком. Какой же у него предсказуемый брат, поразительно. Чонгук вцепился в омежью руку, как альпинист — за подходящий кусок горы. Это был не жест просьбы, а судорожный рывок, полный злости и отчаяния, смешавшихся воедино. Его пальцы буквально вклеились в запястье так, что стали ощущать миграцию крови по венам, притягивая и отрывая Тэхёна от места, куда тот только что шагнул. — Стой, блять, куда пошел, — паника уже даже и не пыталась спрятаться в голосе альфы. Он не мог отпустить. Пустота, оставшаяся после ухода розового черта, казалась адски страшной, — Ты… ты знаешь, что мне нужно. Тэхён позволил себя притянуть, не сопротивляясь, лишь слегка наклонив голову. Этот спектакль точно приходится ему по вкусу. — С чего бы? Я тебе в экстрасенсы заделался, что ли? — он с преувеличенной аккуратностью, освободил запястье из хватки Чонгука. Его пальцы скользнули по влажной коже брата, будто стирая с неё остатки иллюзий, — Скажи внятно. Чётко. Без этих твоих «убью» и «ненавижу». Если хочешь чего-то — назови это. Он сделал паузу, давая словам проникнуть глубже. — Или ты и этого стыдишься? Стыдишься настолько, что даже просить не можешь, а только хватаешь и требуешь, как избалованный шкет? Альфа оцепенел, задыхаясь в рваном приступе. Он смотрел в пол, на свои сведенные пальцы, на капли пота, падающие с подбородка вниз. Сказать это вслух… Значило признать поражение не только в схватке, но и в себе. Сломать последнюю стену. Но, блять...он не может противиться этому навязчивому желанию, особенно тогда, когда его член уже который час изнывает от невозможности кончить, а тело готово расколоться в мелкую крошку без искомой стимуляции. — Мне… — притих на полуслове. Он сжал зубы, заставив себя продолжить, выталкивая слова силой воли, — Мне нужно, чтобы ты… не останавливался. Тэхён не улыбнулся. Его лицо застыло маской тотальной похуистичности, лишь в глубине глаз что-то злобно мелькало — яркая эйфория. — Чтобы я не останавливался, хм, — повторил без интонации, как будто проверяя звучание, — И что именно я должен делать, пока не останавливаюсь? Ты должен быть конкретнее, Чонгук. Игры в намёки окончены. Омега шагнул ближе, снова сократив дистанцию. Его тень накрыла Чонгука, как саван, но без угрозы, а с готовностью действовать здесь и сейчас. — Ты хочешь, чтобы я тебя трахнул? — породилось на свет бренный без прикрас, — Чтобы засунул в тебя по самые яйца и не спрашивал, нравится ли тебе это? Чтобы сломал тебя наконец до конца? Это то, что ты хочешь? Каждое слово клеймом выжигалось в мозгах, вбивая правду глубже в рассудок. Чонгук вздрогнул, самопроизвольно кивая — нарочито резким движением головы, больше похожим на судорогу, чем на согласие. Спазмы возбуждения снова пробежали сквозь его тело с головы до пят, заставляя крупные градинки смазки оседать лужицами на пол, заполняя пространство облепиховой рассадой. Альфа был готов уже кончить от этих похабных, диких слов, но в этом он уж точно никогда не признается. — Да, — выдохнул он одним однозначным вздохом, сводя бёдра. Ещё чуть-чуть, и облепиховый парень реально изольётся даже без стимуляции от омежьей речи и баритона, — Да, чёрт возьми. Сделай это. Тэхён хмыкнул кончиком губ, удовлетворенно закатывая медовые глазюки. — Ну вот видишь. Было же не так сложно, — положил ладонь на горячий затылок Чонгука, разворачивая того снова к столу за волосы и прижимая лоб к поверхности с почти что ритуальной твердостью, — Теперь молчи и постарайся поменьше выёбываться. И получишь то, что просил.