Попробуй, нагни меня, альфа!

      — Полагаю, стоит слегонца так сжалиться над тобой и наградить за такое прямое покаяние в своём глубоком во всех смыслах желании, хех, — цокнул языком Тэхён, восторгаясь собственной властью над этим упрямым альфой. Он опустился на колени аккурат перед белоснежной, молочной задницей Чонгука, которая по своей идеальности и гладкости была сравнима с чреслами какого-нибудь холёного омеги. Подушечки его пальцев скользнули по мягкой коже, едва касаясь, изучая каждую дрожь, каждое мурашечное стадо страха и ожидания, которое явным ориентиром распечатывалось на ягодицах, как на атласе, — Заслужил. Наконец-то повел себя, как взрослый. — Что…что ты собираешься делать?! — бравируя слишком звучным криком, но при этом всё-таки заикаясь, как нерадивый студент перед сессией, спросил альфа, изворачивая шею, будто удав, и пытаясь разглядеть, что же там такого интересного вытворяет розовая башка. Поза, в которой он пребывал, была до слёз унизительной — он, могучий и яростный, выгнут, обнажен и беспомощен, а тот, кого он считал слабее, распоряжается его телесами, как только вздумается, в коленопреклоненной позиции власти, — Опять что-то ненормальное затеял? Какое извращение на этот раз?! — Немного терпения и всё узнаешь, дорогой, — интимно пророкотал Тэхён, зловредно усмехаясь, словно какой-нибудь антагонист из известного мультика. Он наклонился и поцеловал губами правую ягодицу Чонгука, оставляя на ней тёплый след касания, а затем опаляя её горячим дыханием. Это действо было настолько неожиданным, таким контрастным на фоне всей предыдущей жестокости и перебранок, что альфа даже подпрыгнул всем телом на месте, напрягая каждую мышцу до предела, — И, надеюсь, будешь мне за это благодарен по гроб жизни, ибо абы какой «мошкаре» римминг я не делаю, — розовласый соблазнитель прислонил свой нос к поверхности пятой точки брата, невесомо вдыхая его терпкий запах, — Это привилегия для избранных. — Какой…какой, чёрт возьми, римминг? — осоловело замотал головой Чонгук, отчаянно пытаясь вывернуться и вырваться из сексуального плена, но, к несчастью, его таз был надежно зафиксирован тяжестью собственного тела, поруганного прошлой битвой, и твердой рукой Тэхёна на пояснице, которой он вцепился намертво, оставляя после синеватые разводы в виде синяков, — Это ж…это ж уже не просто извращение, а какая-то девиация, ёшкин-матрёшкин! Альфа, конечно, знал про данную практику сексуальных забав. Знал от своих быших многочисленных омег, которые томно, тихонечно намекали, что могли бы оценить такую…награду. Но он никогда не соглашался на эту авантюру. Его рот — для приказов, для крика, для еды, для утробных рыков и бухла. Но никак не для лизания чужих жоп. Его рот не должен касаться столь грязной, низменной части тела, пусть даже партнёра, даже если этот потенциальный партнёр готов сделать ему тот же минет и проглотить дочиста сперму. Чонгука многократно пытались уговаривать решиться на этот шаг, шептали на ухо в пьяном угаре, прямо умоляли, но он никогда — никогда — ни в какую не шёл на встречу желанию суженного. Это было за гранью его понимания власти, достоинства и эго.       — Ого, — Тэхён коротко рассмеялся, буквально сплёвывая этот звук со своих уст, — Да ты у нас не только по жизни дуб дубом, но ещё и в сексе, по-видимому, жутко скрепен и консервативен, — раскрыл свой рот, высунул алый, влажный язык и провел кончиком по той же самой траектории, что и раннее губами. Чонгуковская реакция не заставила себя долго ждать: он вздрогнул всем своим существом, вставая на носочки, — Вся твоя сила, весь твой гнев — всё это напускная ересь. Лёгкое прикосновение языка, а тебя ломает, как от дозы сильнодействующей наркоты. Розовласый омега снова приблизил свой лик вплотную к обнаженной коже полупопий, обжигая своим дыханием анальное отверстие альфы. Чонгук до огромного напряжения в икрах врезался подушечками пальцев ног в холодный пол, пытаясь поймать баланс между огромным наслаждением от прелюдий и протеста эго своей волчьей сущности. — Фух-фух… — выпускал он раскаленный воздух из лёгких, как мантру повторяя про себя, что всё это происходит не с ним. А Тэхён, тем временем, продолжал дразниться, проникая брату прямиком в мозг и под кожу столь похабными предложениями. — Я дам тебе то, о чём твои бывшие могли только мечтать, и чего ты их лишал из-за своего ущербного ЧСВ. Почувствуй, как это — когда тебя берут не силой, к которой ты привык, а расплавляют. Когда тебя унижают не болью, а нежностью, которой ты не заслужил. Он замолчал, давая словам просочиться сквозь барьер непринятия Чонгука, который, в прочем, упорно сохранял молчание лишь прерывисто фильтруя ртом воздух. — Это извращение? — наконец произнес Тэхён в заключении своей речи, — Нет, братец. Извращение — это вся твоя ничтожная жизнь, в которой ты так и не познал настоящей ласки, не познал своего тела и не давал другим истинного удовольствия, хотя ради тебя они были готовы хоть в брод, хоть в прорубь нырнуть. А теперь…заткнись и попробуй не заплакать от того, насколько тебе это «извращение» понравится.       — Иди нахуй, не на это я рассчитывал! Естественно, истерично, в своём излюбленном стиле, запротестовал Чонгук. В нём, как в клетке, металась сама сущность альфы — оскорблённая, загнанная в угол, неспособная принять такую форму «награды», но глубоко в зачатках сознания желая её, как ни что другое в мире. Альфа начал размашисто и слепо размахивать руками, сбрасывая со столешницы оставшиеся осколки интерьера — стеклянные фрагменты вазы звякнули, упав на пол, ручка закатилась в темный угол, а искуственные цветы приземлились у самых его ног, словно в память о потерянной анальной неприкасаемости.       И тут, заместо тысячи слов в ответ на брань, Тэхён закатил глаза в красноречивом выражении, которое ясно говорило: «Ну конечно. Без своих дешёвых понтов и истерик Чонгук — уже и не Чонгук. Скучно предсказуемо, братец.» Он не стал спорить, не стал угрожать, хотя мог бы сыграть на нервах брата, ведь ему так данное времяпрепровождение нравилось. Но вместо такой стратегии, омега выбрал просто… действовать. Высунув юркий язык из мокрых пучин рта, он подготовительно раздвинул ягодицы альфы в стороны пальцами, обнажив ту самую притягательную розовую, пульсирующую от напряжения и стыда складку, именуемую анусом. А затем, без предупреждения и без каких-либо сигналов буквально «нырнул» лицом в этот горячий полумрак. Его нос упёрся аккурат в самую середину задницы, а кончик языка зацепил сокращающееся отверстие, которое было не готово к таким похабным телодвижениям. Шок от этого прикосновения — настолько интимного, настолько выходящего за все мыслимые для Чонгука границы, — парализовал его спиномозговые каналы. Ошарашенное, всё его тело вздрогнуло единым спазмом, руки замерли в воздухе в размахивающем движении, которые он совершал до этого, а крик застрял в горле, превратившись в короткий хрип. Это был контакт с той самой частью тела, которую альфа всегда отрицал, запирал, считал неприкасаемой и грязной. И вот теперь, ох, ирония жизни, её пробовали на вкус, изучали с таким же любопытством и владением, с каким он сам мог бы изучить пришедшего по вкусу омегу. В нос Чонгуку моментально ударил лишённый всякой парфюмерной лжи, как было в больничке, запах собственного тела, а именно облепихи, которая заиграла новыми нотками забродившего вина, — и спокойного клубничного Тэхёна, вдыхающего его без тени отвращения. А в уши, сквозь шум крови и аритмично бьющегося сердца, прорвался низкий, довольный гул, который издал розовый омега. Точно звук довольного человека, нашедшего именно то, что искал. Альфа потонул сознанием в какую-то другую вселенную, недоступную простым смертным. Границы реальности растворились — не в темноте, а в ослепительной белой вспышке чистого, нефильтрованного ощущения. То, что он испытывал сейчас, не имело ничего общего с грубым, механическим удовольствием, которое он привык брать, будучи в ведущей роли. Ни один омега, ни один самый опытный рот не делал ничего даже близко подобного. Парня натурально перемалывало изнутри, как будто его забросили в чан, полный чистейшим кайфом, и трясло от мелкой, непрекращающейся дрожи. Мягкое, невероятно нежное, но при этом настойчивое давление испепеляющего языка действовало на него даже ещё сильнее, чем та стимуляция пальцами, исследуя каждый сантиметр сверхчувствительных внутренних стенок. То, что вытворял Тэхён своим ртом, было в сто, в тысячу раз лучше любого минета от самого сладкоголосого и умелого омеги. Это была не техника, а какая-то чёрная, интуитивная магия, разжигающая огонь не там, где он привык, а где-то в самой глубине, у самого позвоночника, заставляя всё тело петь на высокой ноте. Колени подгибались, ноги колебались, слабея с каждой минутой. До невозможности, до слёз хотелось всхлипнуть, просто разреветься от хлёсткого экстаза. Но Чонгук не дал себе такой слабины, лишь упер лоб в столешницу так сильно, что в висках застучало от боли, пытаясь уцепиться за этот якорь в бушующем море чувств. И вот тогда, в этом омуте, тело, видимо, решило пойти против мозга носителя. Рука, словно жившая своей лучшей жизнью, сама того, наверняка, не понимая, зашла за спину. Пальцы нащупали внизу топорщащиеся и промокшие от секреций волосы на затылке работающего в поте лица Тэхёна. Сработал какой-то аномальный порыв — прижать его лик ещё ближе, ещё глубже, вжать это божественное мучение в себя с силой, не оставляющей места для воздуха…       Шлепок. Рассекающий удар пришелся прямо по тыльной стороне чонгуковского запястья, обжигая и отрезвляя одновременно. — Братец, ручки-то убери свои, да. Я тебе прямо говорю: ты тут никто. Голос Тэхёна прозвучал прямо у самой кожи ягодицы, заставив ту вибрировать. Он не отрывался от своего «дела», лишь на долю секунды замерев, чтобы высказаться, а затем продолжил оральные утехи с удвоенной целеустремлённостью, будто наказывая за эту несусветную дерзость. Чонгука в который раз расколбасило от тремора, поэтому чтобы получить хоть какую-то стабильность в этом мире, он посильнее вдавил пальцы в столешницу, державшуюся на «честном слове», после всех перипетий на нём происходящих. — Нет. Как ты смеешь, сморчок, говорить о том, что я ник… — пытался, торопливо мямля, дерзануть альфа. — Не «нет», — загодя перебил его Тэхён, будто читал все его мысли сквозь эпителий, — Ты — получатель. Объект. Твоя единственная задача сейчас — не мешать и чувствовать. Всё остальное — моя забота, — губы снова плотно прильнули к коже, а язык сделал длинный, плавный «скользь», от которого у Чонгука потемнело в глазах и подскочило давление, — И права направлять меня или диктовать условия того, как мне тебя ублажать — не имеешь. Ты получаешь то, что я даю. И так, как я решу. Понял? Или мне нужно быть ещё понятнее? Подводя итог, розовласый бес нарастил темп работы языка, вбуриваясь максимально глубоко в дальние дали ануса брата, желая, наверняка, чуть ли не слиться в жадном порыве с плотью. — Кгхм, это всё ложь и безумие… — прокряхтел что-то Чонгук, закусывая верхнюю губу, гипнотизируя себя этой мантрой. Но вопреки всем молитвам, из пениса альфы после таких уничтожающих слов, направленных на то, чтобы втоптать его в грязь и сравнять с землёй, самопроизвольно излились фонтаном густые, белесые капли, пачкая столешницу под ним. Сука, это был новый, немыслимый уровень извращения — альфа, кайфующий не только от физического вторжения, но и от словесного глумления. От того, как его низводят до роли безвольного объекта, жаждущего прикосновений. Фулл пекедж, как говорится.       Но сейчас, раз уж Чонгук попал в такую ситуацию, самое главное — получить желанную разрядку и утолить боль гона. Проклятая логика отчаяния кричала: «Похуй каким образом, лишь бы закончить это, лишь бы вырваться из этого марафона на грани.» Самобичеванием он займется как-нибудь попозже, когда ебанный многочасовой стояк покинет его и когда он останется наедине со своим позором. А сейчас, повинуясь слепой нужде, рука альфы сама потянулась вниз, к распухшему члену, собираясь подрочить в ненасытном ритме, пытаясь усилить то, что творилось в тандеме с его задницей…       — Ага, не тут-то было! Провал миссии. Его запястье снова было садистически перехвачено, но не просто отстранено, а закручено за спину и прижато к пояснице с силой, заставляющей суставы хрустеть. Тэхён, к огромному сожалению, оторвался от ануса Чонгука, оставляя за собой непривычную пустоту. А позднее омежий голос раздался откуда-то сбоку, прямо в ушную раковину, заполняя её насмешливым разочарованием. — Я же ясно выразился. Ты — получаешь только то, что я даю. И когда я решу. Я тут хозяин, — он пригвоздил руку альфы к его же спине ещё плотнее, навалившись сверху всем весом, а губами почти приблизился к бархатной мочке уха, — Так что, вот тебе выбор, дурачок. Либо ты лежишь смирно, как хорошая, терпеливая игрушка, и ждёшь, пока я сам соизволю довести тебя до конца. Или… — вторая свободная рука легла на внутреннюю сторону бедра брата, прямо рядом с яйцами, угрожающе сжав мышцу до боли, — …мы затянем эту игру до утра. Твой член будет стоять колом, а ты сам — дрожать, плакать и умолять, но, несмотря на такие мучения, не получишь ни капли облегчения. Пока я не скажу «можно». Выбирай, родной. Тэхён откинулся назад, снова опускаясь между его ног, но уже не продолжая с таким напором как было раннее, а лишь дразняще водя кончиком языка по разгоряченному полупопию, но не касаясь самого нужного места. — Ну что, господин альфа? Твоя воля. Ждать или мучиться? Я, в принципе, не против второго варианта. Мне нравится, как ты сходишь с ума.       — Гомункул ты эдакий! — витиевато вскрикнул альфа, обнажив ту самую детскую, беспомощную неудовлетворенность, что клокотала под маской гнева. В уголках глаз, в подтверждении, даже выступила мелкая роса слёзок, — Даже тут… Один раз прислушаться ко мне не можешь! Просто дай кончить по-нормальному… — вытянул свои руки вперёд, чтобы брат удостоверился, что он себя больше не трогает, и тем подтвердив, что правила игры розовласого махинатора приняты. — Хех… Тэхён, с притворным вздохом и любимым закатыванием глаз до сплошных белков, будто уступая капризу молокососа, внедрил свой язык в анус Чонгука, проскользнув в расслабленные, уже подготовленные недра, властно массируя им внутренние изгибы круговыми движениями, как бы ставя точку в дискуссии.       Альфа совсем выбился из сил, обуреваемый сладостью того, что с ним творится: он лишь безнадежно уперся лбом в свое венозное предплечье, вытирая им и подкатившие слёзы и солённый пот. Чонгук просто получал, как самый настоящий течный омежка. Принимал те дьявольские ласки, которые выжигали из него всё — гордость, ярость, саму способность мыслить. Оставалась только дрожащая плоть, откликающаяся на каждый круговой выверт языка, на каждый целенаправленный толчок. Облепиховый парень жмурился до боли в веках, пытаясь сбежать в темноту под ними, но и там его настигал только этот невыносимый восторг от анального совокупления. И где-то в глубине, под пластами попрания самолюбия, начинала пробиваться чудовищная, невысказанная благодарность. За то, что его наконец-то заставили. За то, что с него сняли этот тяжёлый груз выбора и контроля. Теперь он мог просто… чувствовать. Быть сломанной марионеткой в умелых ручонках брата. И в этом была своя, извращенная, но такая притягательная свобода.       Спустя какое-то время пребывания между адом и раем, между диким желанием кончить и физической невозможностью это сделать, Чонгука вывело из транса ощущение пустоты. Там, где секунду назад было «языковое притеснение», появилась холодная ласка ветерка. Это было так внезапно, так неестественно, что он машинально оглянулся, пытаясь выведать, что же происходит и почему. Тэхён уже стоял на ногах чуть поодаль, сыто вытирая рот тыльной стороной ладони с таким же спокойствием, как после плотного ужина, стреляя бесстыдными глазёнками по лицу брата. — Так-с… — протянул он, потирая влажные ручки, — Теперь нам нужно тебя хорошенько разработать. Принять меня ты в таком виде всё равно не сможешь — порвёшься, как тряпка. Но этим мне заниматься, если честно, лень. Да и ты не заслужил моих пальцев, благодаря своему вечно пиздящему языку. Сделал паузу, давая словам осесть и наслаждаясь замешательством в выражении лика альфы, который сузил до одной линии свои очи-щёлочки. — Поэтому будь добр… — омега жестом указал на пространство между ними, как директор, ставящий задачу подчинённому, — …растяни себя сам. А я, любезно, так и быть, посмотрю на это зрелище. Интересно же, на что способна твоя «непоколебимая» воля альфы, когда дело касается её же собственной жадной дырки. — А? — словно не расслышав сказанное, открыл свой рот Чонгук, помогая себе руками уже полностью повернуться к брату передней стороной тела. Розовый нечестивец же, подмигнув одним глазом, придвинул ближайший стул с визгом ножек по полу к своей персоне и уселся на него с неприличной статью менспрединга, раскинув длинные ноги максимально широко. При детальном рассмотрении было невозможно не заметить внушительный бугорок в районе ширинки его кожаных штанов, отчётливо намекающий на то, что всё прошлое представление не оставило его доминантную сторону равнодушной. Омега находился в пылу страсти. И теперь это возбуждение требовало продолжения шоу, где брату-альфе предстояло проявить чудеса самоподготовки. — Ну что? — Тэхён положил локти на подлокотники, подперев подбородок сцепленными пальцами, глазами ожидающе похлопывая, — Я жду. Время не резиновое. И чем усерднее ты поработаешь, тем быстрее получишь то, чего так хочешь. Или… — кивнул на всё ещё стоящий член, — …у тебя есть другие планы на этот ствол мелкого калибра? Перемолов в голове новую, поступившую информацию, которая колоколом билась в черепной коробке, и отфильтровав её, Чонгук твёрдо выдал, стукнув ногой по полу: — Ни за что, — сказал, как отрезал, резко дёрнув головой и сбрасывая со лба мокрые пряди. Сверло его взора вошло акурат в медовые очи брата, — Ты слышишь? Ни-за-что. Лучше я себе руку отгрызу, чем стану для тебя цирковой обезьяной. Никогда в своей ебанной жизни я не буду сам себя… готовить, как какую-то шлюху, пока ты сидишь и смотришь! Он сделал рывок, желая отойти вбок, подальше от чёртового омеги, но колени, иуды, назло заплелись, и альфа грузно осел на пол, по-прежнему лицом к зрителю на стуле. Хах, как унизительно и безнадёжно. Хотя, куда уж безнадёжней? Дно давно пробито, как и его анус. Тэхён даже не шелохнулся, видя столь резвую реакцию Чонгука, а лишь склонился чуть торсом вперед, залихватски и с наслаждением полируя глазами распростёртого на полу парня. — О, смотри-ка! Оказывается, где-то там, где-то в «Пупкино-Залупкино», ещё тлеет уголёк гордости. Как трогательно, — наигранно смахнул изящным движением пальца с левого глаза фантомную слезу, — Но, братец, ты всё путаешь. Это не просьба. Это — условие. Без него — никакого продолжения. Ни моего члена, ни облегчения, ни конца этому кошмару. Только ты, твой стояк и четыре стены. До утра. До завтра. Пока ты не сдохнешь от желания. Ты готов на это? По-настоящему готов? — Я готов убить тебя! — выкрикнул Чонгук, вновь зазвенев знакомой, но уже потрёпанной жизнью металлической нотой. Пытаясь взять себя в руки, он до крови врезался ногтями в эпидермис кожи на бедре, — Я выдержу. Сожгу эту дрянь внутри себя дотла, но не опущусь до… до этого! — Выдержишь? — Тэхён коротко прыснул со смеху, а затем встал со стула, накрывая своей тенью телеса брата, — Ты уже на дне. Ты уже опустился. Ты лежал подо мной, стонал, плакал и тёк, как водопад, от одного только моего языка. Где твоё «выдержу» было тогда, а? — И разве тебе этого не хватило? — стукнул кулаком по полу буянящий Чонгук, — Задолбал уже со своими играми! Хочешь трахать — так трахай! Без этих… этих своих манипуляций! — загнанно отбрыкивался. Розовласый омега фыркнул, выпуская из себя сухую усмешку абсурдности этой ситуации. — «Хочешь трахать — так трахай», — повторил с наигранным сочувствием, качая головой, — Какая прямолинейность. Какая… примитивная логика прямо как у питекантропа. Но ты забываешь, в чём тут суть. Суть не в том, чтобы я просто получил доступ к твоей щёлке. Суть в том, чтобы ты попросил об этом. Чтобы ты сделал для этого всё, что я скажу. Чтобы ты сломался настолько, что сам полезешь пальцами в себя, лишь бы получить обещанное. Искуситель присел перед валяющимся, как бревно, Чонгуком на корточки и протянул свою ладонь к его лицу, дабы смахнуть с виска каплю пота. — Так что мой ультиматум таков. Либо ты начинаешь, либо я встаю и ухожу. И оставляю тебя вот таким, — жестом очертил фигуру альфы — раздетую, возбуждённую, дрожащую от фрустрации, — А дальше ты можешь пытаться дрочить себе сам, но мы оба знаем, что это ничего не даст. Твоё тело будет ждать только моих рук, моего члена. Чонгук всё внимательно слушал, задержав дыхание, и с каждым сказанным Тэхёном словом, его лик всё больше и больше становился похож на картину Мунка «Крик», что добавляло данной сцене толики юмора. — Ты… ты чудовище, — прошептал он, словно констатируя неопровержимый факт. — Возможно, — легко согласился омега, пожимая плечами и взмахнув руками в стороны, мол «а хуле тут такого?», — Но это чудовище — единственное, что может тебя сейчас удовлетворить. Так что резвее решайся: или своё дурацкое, уже никому не нужное достоинство… или облегчение. Внутри Чонгука бушевала гражданская война. Внутренний волчара, избитый, хромой и косой, но не застреленный насмерть, хрипел: «Пошли этого розового ублюдка на три веселые буквы! Лучше сдохнуть, чем так унижаться!» Но другая часть, изученная только на один процент, который жутко нервировал альфу, шептала настойчивее: «А если попробовать? Оказаться просто… вещью. Предметом. Которым пользуются. Снять с себя эту вечную тяжесть выбора, контроля, ответственности…» И над всем этим сикось-накось, но всё ещё работая сквозь туман гормонов, висела простая рациональная мысль. Она напоминала о том, что он слыхал уже давненько — не сплетни абы какие, а сводки непосредственно с передовой. Альфы, отказавшиеся от подавителей и не нашедшие выхода в спаривании, умирали от инфарктов, сходили с ума от переизбытка нереализованной агрессии и либидо. Некоторых действительно кастрировали в спецклиниках, лишая не только возможности продолжить род, но и самой сути. Издевки издевками, но этот розовый кукловод, как ни крути, держал в руках ключ не только от плотского удовлетворения, но и от банального выживания. Всё это пронеслось в голове за пару секунд веселой каруселью, пока Тэхён, вставший на длинные ноги, развернулся и тихонечко начал отдаляться элегантной походкой от бедра.       — Ладно, ладно, блять! — резкий крик прострелил грудную клетку Чонгука, перекрыв внутренние дебаты. Он упрямо не смотрел на брата, уставившись взглядом в трещину на паркете, — Только перестань грозиться своим уходом! Что ты всё время уходить-то хочешь, ебанный твой рот! Шаги нахаживаешь что ли, кардио занимаешься?! Розовласый, уже почти достигший двери, моментально встал столбом. Плечи его слегка задрожали — от беззвучного ржача, который захватил тело. Затем омега проглотив этот веселящий спазм, как кошка, играющая с мышью, развернулся обратно по отношению к брату. Естественно, садист Тэхён не был бы Тэхёном, если бы на его лике после этого события, не расцвела, как сакура в Японии, сладострастная, насмешливая лыба во все тридцать два белоснежных зуба. — О-о-о, — протянул он с наигранным удивлением, — Так тебе всё-таки чуть легче стало после моего язычка, раз ты аж шутить обратно научился. Прогресс налицо, — сделал несколько неспешных шагов назад, к стулу, с глубоким наслаждением запечатлевая выражение и позу сломленного братишки, — Так что, мне садиться обратно на этот стул? — тыкнул указательным пальцем на сиденье, — Или ты ещё пять минут потерзаешься для приличия? Чонгук сглотнул ком посрамления, который подступил к трахее, мешая глотать. Парень, не в силах никуда выплеснуть накопившиеся эмоции, опустил свои руки к полу и начал ими царапать деревянную поверхность. — Да, блять… — звучно, с душой, выругался, чувствуя, как щёки рдеют с неистовой скоростью, — Садись и наблюдай. Смотри только, не ослепни от такого зрелища. — Не волнуйся, — Тэхён грациозно опустился на стул, по аналогии с прошлым раскинув ноги, и сложил руки на животе, хрустя фалагами, — У меня крепкие нервы и отменное зрение. Так что начинай, дорогой братец. Не заставляй зрителя скучать. Покажи мне, на что ты способен… ради того, чтобы получить моё внимание, — последние слова произнёс особенно медленно и внятно, подчёркивая, кто здесь истинный источник и награды, и наказания. Чонгук, смыкая зубы до крошения, чувствовал, что организм близок к тому, чтобы повиноваться и даже жаждет этого. Схватившись одной рукой за стол, а вторую используя как опору на полу, альфа со стоном, рвавшимся из всех щелей, но всё-таки погащенным им самим, дабы лишний раз не забавить ебанного омегу, кое-как встал в прямоходящее положение, а затем сразу повалился на вандально пострадавшую столешницу, обессиленно явив миру (Тэхёну) свои ягодицы. — Гхмх… — удрученно вдохнул воздуха полурыком, собираясь с духом и заводя руку за спину.       Пальцы на ней потянулись туда, куда он никогда не позволял себе прикасаться с такой целью, кроме, конечно, одного…ладно, двух раз с родственным омегой. Под взгляд брата, который, казалось, в альфе новую дырень прожёг, и в гробовой тишине, в которой невесомым музыкальным сопровождением повисала частая отдышка Чонгука, тот начал свой постыдный ритуал. А розовласый извращуга лишь удобнее устроился на стуле, положив руку вновь на внушительный холмик у ширинки, лениво поглаживая его сквозь ткань. — Бляха-муха… — приговаривал альфа, словно молитву или проклятие. Заложив руку, он пытался дотянуться до пункта назначения, изголяясь в нелепой позе, как рыба в сетях. Так как было чертовски неудобно и ничего толком не выходило, парень, не имея задней мысли (или заглушив её выливанием бранного урагана на зрителя сзади), схватился второй рукой за противоположную ягодицу, грубо оттянув её в сторону. Такое провокационное действо было совершено сугубо с благой целью открыть доступ к своим «потаённым вратам». Но не успел Чонгук и помыслить о всей порочности этого зрелища и осознать, что творит собственными потными ладошками, как вдруг…       — Вау, — полный художественного восхищения возглас прозвучал со стороны, заворожённо лепеча, — Какой разврат, братец. Настоящий. Прямо до мурашек. Альфа тут же прекратил всякое телодвижение. Спустя какие-то доли секунд размышления, он резко дёрнулся, отбрасывая руку с ягодицы, будто на него вылили чан с кипятком. — Забудь, что видел! — вырвалось, как у школьника, признающегося в любви учителю, который уже давно впал в коматоз от волнения. Пересиливая скованность и излишнюю запомидоренность щёк, Чонгук резко развернул голову через плечо, готовый встретить, что называется, «в лоб» насмешливый взор позади. Но увидел нечто иное.       Тэхён восседал на стуле, расслабленно откинувшись спиной на её заднюю часть. Кожаные штаны на розовласом разбойнике были расстёгнуты, и из ширинки произрастал на свет могучий член. Вот этот вот орган это…это было не то, чего ожидаешь от омеги. Никакой «скромности» размеров, присущей более слабому виду. Пенис клубничного парня по природе своей являлся квинтэссенцией дубинки сотрудника ДПС и увесистого огурца с деревенской грядки, сопряжённой с густой венозной сеткой сосудов под бледной кожей. Данный отросток человеческого тела был, черт возьми, чуть ли не на пять сантиметров больше самого члена Чонгука и сейчас грузно покачивался массивной головкой из стороны в сторону, блестя пунцовой крайней плотью, смотрящей в потолок, аккурат в такт ленивым движениям руки омеги, которая его, дразня, подрачивала. После такого дивного зрелища умолк, кажется, даже весь честной народ, который обычно гудел за окном, в поисках приключений на свои задницы в ночное время суток. Вся бравада, всё сопротивление альфы разбились в клочья, завидев перед собой эту красноречивую демонстрацию мужественности. Что-то в нём сжалось глубоко внутри, и даже не от допотопного страха того, что эта штуковина окажется в нём с минуты на минуту, а от предвкушения этого события. И, блять, Чонгук умудрился проиграл даже в битве рамеров. Произошёл разъёб по всем пунктам.       — Ну что, — ласково произнес Тэхён, проскользнув рукой к розовым яичкам и перекатывая их в ладонях, — Продолжаем подготовку? Или тебе нужно время… чтобы оценить масштаб предстоящего? — Гхмх… — ответом омеге было лишь невнятное мычание, застрявшее где-то в диафрагме. Альфа резко отвернулся и опал туловищем на столешницу, уткнувшись лицом в собственное плечо, сжав веки так сильно, что под ними вспыхнули золотые звёзды. Но даже с закрытыми глазами он зрел то видение, представшее перед ним секунды назад — громадный контур «меча Экскалибура», мерно покачивающийся в такт вальяжным движениям брата. В нём окажется эта махина и ещё будет таранить его, как буровая установка матушку Землю… Мысль была не мыслью, а уже каким-то материализовавшимся воплощением грядущей действительности, которая отдавалась отголоском плотского помешательства где-то в самом эпицентре тазового дна.       Сглотнув обильное слюноотделение, Чонгук продолжил попытку всё-таки подготовить свое лоно к пенетрации. Сначала один неуверенный палец сам собой проследовал к тому месту, которое всё ещё пульсировало влажным жаром. Он наткнулся на кожу, скользкую от секрета, оставшегося после римминга, и стал неловко размазывать его по краям ануса. Прикосновение своей фаланги ощущалось более чужеродно, чем привычное погружение тэхёновской, к которой он, нифига себе, походу, привык за два сеанса анальных интрижек. Отверстие по-прежнему рефлекторно сжималось от внешнего давления, слабо протестуя, но уже не с той ярой прытью, что в первый раз. Напряжение уступило место чему-то другому — неестественной, вымученной податливости. Тело, пресыщенное навязчивыми ласками, начало понимать, что от него хотят. И, скрепя сердце и разум, «вставал на колени» и удумал подчиняться. Альфа различал там, в недалекой близости, краем уха довольный выдох и расцветающий аромат клубничного пломбира с лёгкой ноткой тахина, который громогласно утверждал, что омега более чем доволен происходящим. — Вот теперь не торопись, — порыкивая, сказал Тэхён, — Мне нравится смотреть. Ты похож на самое совершенное произведение искусства, что я видел в своей жизни. Чонгук вздрогнул, но не ответил. Он лишь плотнее вжался лицом в свою же кожу, пытаясь исчезнуть, спрятаться от этого взгляда, от этих слов, от самого себя. Но палец продолжал своё неумелое дело с внутренним надрывом, проникая чуть глубже сфинктера, растягивая плотную мускулатуру, которая должна была впустить в себя нечто неизмеримо большее. Дыхание альфы преобразилось, став свистящим, а внизу живота разлилось чувство невыплеснутого удовольствия, которое было настолько приторно-сладким и желанным, что от него становилось мучительно больно.       — Шире, — скомандовал сзади Тэхён, требовательно насупив брови, — Одного пальца будет мало. Ты же видишь разницу в объёмах. «Вижу. Чёрт возьми, вижу». Молнией пронеслась мысль. Чонгук подавил ком в горле и, стиснув зубы до хруста, ввёл второй палец рядом с первым. Последовало знакомое болевое ощущение — тупое, давящее притеснение, от которого перехватило дыхание. — Хорошо, — одобрительно протянул розовласый бес, — Теперь двигай. Только медленнее. Не рви себя. Представь, что это я уже вхожу в тебя. «Заткнись. Заткнись. Заткнись.» Но слова, как гипноз, делали своё дело. Воображение, против воли, дорисовывало картину: не его неуклюжие, нихера не умеющие пальцы, а длинные, поджарые фаланги Тэхёна, с тонкими суставами и цепкой силой. С предыханием он принялся двигать пальцами — не просто монотонно вставляя и вынимая их, а осторожно раздвигая, скручивая, пытаясь имитировать чужое, более умелое прикосновение. Жар нарастал, расплываясь по низу живота туманом. — А вот это уже совсем другое дело! — голос за спиной приобрёл тёмный оттенок похоти. Ритмичные, хлюпающие звуки мастурбации Тэхёна стали чуть более отчётливыми, — Ты способен на большее, когда тебя правильно… направляют. Можешь добавить ещё один? Чонгук кашлянул, пытаясь прочистить онемевшее горло. — Нет… — высоким голоском, процедил он, уже не до конца осознавая, что он способен сделать, а что нет. — Можешь, — мягко настаивал омега, усмехнувшись, — Ты же хочешь, чтобы всё прошло… гладко. Без слёз и лишней боли. Верно?       Он хотел. В этом был самый страшный, самый разлагающий душу парадокс. Альфа мечтал, чтобы это было не больно. Фантазировал, чтобы этот акт принес то самое обещанное облегчение. Поэтому дрожащая ручка буквально сама собой оттопырила третий палец, дабы воссоединиться со своими побратимами в анальном отверстии. Столь животрепещущее чувство тотальной наполненности заставило почувствовать некие болевые всплески в плоти, отзывающиеся в самом паху. Чонгук даже чутка вскрикнул, вспоминая всю сущность бытия, и слёзы вновь хлынули дождинками из-под сомкнутых век. Но жажда того, чтобы вместо фалангов в нём оказался огненный член, могущий нажать на простату, была сладка, как десерт для спортсмена на сушке. — Хороший мальчик, — изнеженно хвалил брата Тэхён, — Очень хороший. Поиграй с собой, ну же. Покажи, как ты готов принять меня. И Чонгук, чуть ли не хныкая от смущения и непонятного рода взволнованности, по наводке приступил к поступательным фрикциям внутри себя, имитируя толчки, слушая за своей спиной учащённое дыхание розовой пантеры и чвакающие звуки, которые исходили со стороны его задницы. — Да… вот так, — как гордый учитель, произнес омега уже более твёрдым голосом, что было обусловлено тем, что он нагло дрочил свой орган, — Ты учишься. Медленно, но учишься. Чувствуешь, как твоё тело открывается? Как оно уже хочет большего? — Много пиздишь… Не мог бы ты меньше открывать свой хавальник? — прошипел Чонгук, недовольно поджимая нос. — Не буду, — легко парировал Тэхён, — Мне нравится твой голос, когда ты пытаешься командовать в таком положении. Он такой… надтреснутый, — замолчал, пока в наступившей тишине было слышно, как он меняет положение на стуле, — Достаточно. Вынь пальцы. Приказ прозвучал неожиданно. Чонгук замешкался столь бурной переменой интонации брата, с трудом переваривая услышанные слова. — Я сказал, вынь. Показал ты уже достаточно, — омега повторился, видя как альфа тупит, уже с властным нажимом в баритоне.       Наконец смутно придя в себя, облепиховый парень извлёк фаланги из своего нутра с похабным «чпоньк». Он почувствовал, как анус, лишённый наполнителя, рефлекторно сжался, но остался расслабленным, вульгарно открытым, обнажённым для всех и вся. Затем Чонгук приметил ушным отверстием, как Тэхён встал, шаркнув ножками стула. Шаги приближались с поразительной скорость, а когда всё-таки настигли цели, альфа заметил, как на него легла тень брата, поглощая его собственный тёмный силуэт на столешнице.       — Неплохо, — оценивающе произнёс омега, привычным уже взмахом руки пристроив ладонь на пояснице альфы, — Для первого раза. Но теории мало. Пора переходить к практике. — Ооххх… Чонгук выдул из своих лёгких весь воздух, ссутулившись лопатками впёред. Он толком ничего не видел, но чувствовал — ощущал, как тот самый пламенный массивный агрегат прижался к его уступчивой промежности. Головка члена специально провела по распростёртой всем ветрам щели, собирая влагу, и упёрлась прямо в центр. Всё внутри альфы в этот момент сжалось в один колючий комок. Момент истины наступил. Возможности бегства больше не было.       — Расслабься, — даже с какой-то долей нежности, успокаивал брата Тэхён, поцеловав того в трепетную точку в задней части шеи, — Сейчас ты будешь мой. Чонгука натурально переебало, как электрошокером от этого действа, ведь он незамедлительно покрылся роем мелких мурашей. Сглотнув плотную патоку слюны, он всё-таки повернул головёшку назад, дабы рассмотреть, что же там подле него происходит. А там… А там розоволосый расхититель братских жоп, не сводя с альфы оценивающего взгляда, стянул с себя полностью те самые кожаные штаны. Они соскользнули вниз неэлегантным, лишним куском ткани и упали на пол с мягким шлёпком. Тэхён, не глядя, отшвырнул их пинком ноги в дальний угол, словно избавляясь от последней формальности. И сразу же, как будто речная плотина была прорвана, на пол со стороны его бледных бёдер полилась вязкая жидкость. Клубничная тёплая сиропообразная смазка омеги хлынула обильным потоком, образуя под ногами быстро растущее, блестящее на свету «водохранилище». Сладковато-терпкий, до одури переслащенный аромат мгновенно заполнил пространство, став давящей на носовые чувствительные окончания стеной. Чонгук тут же, будто под гипнозом, приковал свой взор к этой дурманящей лужице. Его ноздри жадно расширились, вбирая в себя сгустки ягодного аромата, который прямиком попадал в примитивные центры мозга, отвечающие за вожделение и подчинение. Он и до этого замечал, как братская смазка вызывает в нём двоякие чувства — отвращение и магнетическое влечение. Но сейчас, под раскалённой волчьей сущностью, жаждущей доминировать, это влечение перешло в нечто иное — в незрячую нужду. — Р-р-р-ррр… — нечеловеческий вой выплеснулся из нутра альфы. Он мотал головой из стороны в сторону, как зверь, чувствующий запах течки, пытаясь стряхнуть и последние намёки на разум, и навязчивое желание… не покоряться, а завладеть. Тэхён с огромной усладой наблюдал за этой метаморфозой, тихонько хихикая, как нашкодивший ребятёнок. — Выебать, что ли, хочешь меня? — спросил он риторически, точно зная ответ. И в тот же миг, прежде чем первобытные инстинкты смогли полностью загнать под свою волю Чонгука и перевесить, розовласый начал действовать на опережение. Его рука молниеносно вцепилась в загривок альфы — не в волосы, а в саму кожу и мышцы на шее, — и с жестокой, неоспоримой силой придавила его голову к столешнице. Щека, конечно, моментально «прилипла» к деревянной поверхности, исказив черты лица в сжатой гримасе человека, которого огрели со всего маху утюгом.       — Знай своё место, червяк. Рычать можешь сколько хочешь. Но помни, кто здесь на самом деле ведущий, а кто ведомый. Кто тебя сейчас удерживает. Кто тебя ласкал своим языком, пока ты стонал, как нуждающаяся сучка. И кто сейчас будет тебя трахать. Твоя роль — лежать и принимать. Понял? Или тебе нужны ещё уроки по смирению? Захват тэхёновской руки не ослабевал, а густая смазка с члена опадала на булки Чонгука, заставляя те впитывать в сам эпидермис клубничный дух. Щека альфы уже всерьёз горела от контакта лица со столом, а в ушах стоял звон от нестерпимого буйства и этого… этого пьянящего запаха, который сводил с ума. Он пытался дёрнуться, но это не приводило ровным счетом ни к чему. Какая-то паранормальная сила влилась в тело розовласого черта, отождествляя того с бетонным куском фундамента, который не давал ни двинуться, ни вздохнуть. — Отпусти… — даже как-то заискивающе заклокотал Чонгук, будучи поставленным на место. Его держали так, как вожак стаи держит нерадивого волчонка, который провинился, потеряв часть нелегко доставшейся добычи. Поэтому на уровне первобытных повадок, альфа как бы «скис», поникнув духом, под гнётом более властного вида. — Отпустить? — Тэхён невесомо провел своими губами по выпирающим позвонкам на спине брата, приговаривая, — Почему я должен отпускать того, кто хочет надругаться над моей задницей? Я, в отличии от некоторых, отнюдь не кайфую от такой позиции. — Я не буду…слышишь?! Не буду! — жалко выкрикнул Чонгук, поскуливая, — Просто… не надо так держать! — Как надо, решаю я, — отрезал Тэхён, но давление на затылок всё же ослабло на волосок. Не отпуская, а просто давая чуть больше свободы, — На счет три постарайся стать хорошим мальчиком и расслабиться, не переставая дышать. — Х-хорошо… — заикаясь, выбросил альфа. Он глубоко вдохнул, приготовившись ко всему, что мог предложить ему патлатый манипулятор.       Что-то липкое, теплое и невероятно изобильное размазалось по ягодицам Чонгука, прошлось по помнящей проникновение пальцами щели и окропило анус. Аромат ударил в нос с новой, ошеломляющей концентрацией — это была уже не просто фоновая духота, а симфония двух ягодных запахов в виде клубнично-облепиховой настойки, впитывающейся в поры. — Э? Что… что ты делаешь? — по-детски растерянно пытался разузнать все детали процесса Чонгук. Он не мог видеть, не мог понять, и от этого становилось страшнее и…будоражащее? Сверху раздался довольный смешок. — Размазываю по тебе свою смазку, — буднично ответил Тэхён. Его пальцы (или, возможно, вся ладонь) продолжали свою работу: методично, с любовью втирая липкую жидкость в кожу, разогретую до адского каления. Каждое движение стремилось покрыть поверхность альфы — от поясницы до самого сфинктера, — Хочу трахнуть тебя на ней. Чтобы ты весь пропах мной. Чтобы даже когда всё кончится, ты чувствовал этот запах на своей коже. И помнил. Чтобы каждый раз, когда будешь унюхивать клубнику, твоя жадная дыра сжималась от воспоминаний. Понял? Как метка. И вот ровно в этот момент Чонгук понял, что вляпался он по полной. Братишка выдумал новую, поистине изощренную меру обладания, которая штампом отпечается на его сущности на пару дней уж точно. Это, конечно, не пожизненная метка, которую ставят альфы омегам в традиционных отношениях, но всё же… Считай, его временно клеймят. Но, тем не менее, Чонгук не сказал ни слова, не смея рыпаться. Он просто позволит этому случиться, чувствуя, как окутанный коконом клубничного духа, в его анус уперлась головка полового члена. Чонгук не думал двигаться, парализованный не только физически, но и этим… этим чудовищным, психологическим вторжением. Идея была отвратительна. Унизительна до глубины души. Но обещание быть заполненным, помеченным, принадлежащим манило своей привлекательностью. Анус даже непроизвольно сжался в ожидании, выдавив каплю той самой смеси смазок наружу. — Начинай дышать глубже, — тихо скомандовал Тэхён, — Будет больно — говори, — с долей неслыханной заботы добавил через секунду. И на этой ноте началось самое интересное.       Омега схватился одной рукой за стол по правую сторону от тела брата, а второй ладонью взялся за свой орган, направляя его в лоно альфы. Задний проход, конечно, сопротивлялся напору столь конского агрегата, но без прежней дури. Головка пронырнула кончиком внутрь, раскаляя края плоти. — Гхмх… — звук, вырвавшийся из Чонгука, был похож на стон пара из закипевшего чайника. Последовал полный выдох лёгкими, который, казалось, мог помочь излить ту волну ощущений, которую он чувствовал каждой клеточкой своего тела. Твёрдость. Увесистость. Пламенная горячесть. Его пальцы, даже три вместе, были жалкой пародией на это. Они были, считай, доходягами по сравнению с настоящим членом, который живой змеёй, наполненной кровью и мужеством, раскалывал альфу, заполняя всё пространство и вытесняя воздух. Чонгук не мог дышать, лишь вылавливая всплывающие блики широко раскрытыми глазами. Каждая мышца внутри него сжалась в панике, пытаясь обхватить, принять, приспособиться к этому невероятному объёму, обволакивая орган тугой мембраной. Тэхён чутка сбавил обороты, дав брату привыкнуть и желая озаботиться его состоянием. — Ну как, живой там? — поинтересовался он, сам еле подавляя адское желание уже по полной насладиться процессом. Каким бы не был Чонгук, но порвать его омега не хочет, — Пальцы… не идут ни в какое сравнение, да? Альфа не отвечал, что-то беззвучно бормоча губами. Мозг плавился, в первый раз опробуя чужую плоть, которая вдруг стала центром его вселенной. Это было страшно. Это было невыносимо. И он хотел, чтобы это никогда не заканчивалось. Тэхён, будто прочитав мысли Чонгука, деловито ухмыльнулся и на сантиметр двинулся назад. Ощущение пустоты, пусть и микроскопической, в этот момент стало почти болезненным. А потом патластый цветастик толкнулся вперёд вновь, поглубже. Именно тогда Чонгук понял. Не умом, а всем своим существом. Вернуться к прежней жизни он уже не сможет. Трахать омег, быть ведущим, доминировать? Пф, я вас умоляю. Альфа был готов отречься прямо сейчас же от этих прошлых мирских благ в угоду одного человека, одного розовласого омеги. — Язык проглотил, что ли? — Тэхён торжественно осклабился, высунув кончик розового языка, — А это ещё только начало. Омега на проверку снова поступательно проскользнул вперед, погружаясь в самую пучину. Каждый сантиметр давался с сопротивлением мышц, которые никогда не знали такого вторжения, но это сопротивление было таким сладостным, что хотелось плакать. Трение выжигало все внутренности, но за этим жжением потянулась длинная, дрожащая струна наслаждения, натянувшаяся в самой глубине таза. Чонгук зарычал, уже самолично уткнувшись лбом в тыльную сторону своей ладони. Его пальцы «гуляли» по древесине, ища оплот стабильности, а ноги грозились отказать в любой момент, совсем не желая держать тело. — Дыши, — снова приказал Тэхён, погладив ободряюще брата вдоль позвоночника, — И расслабься. Чем сильнее ты сжимаешься, тем хуже будет тебе. Расслабиться. Какая насмешка. Как можно расслабиться, когда тебя насквозь пронзает раскалённый клин? Но тело, повинуясь голосу, которому оно уже научилось подчиняться, сделало слабую попытку. И в этот миг омега вошёл ещё дальше. Настолько глубоко, что Чонгук взвыл, чувствуя, как что-то внутри него уступает, открывается, принимает ту самую, последнюю, невозможную величину. Яркая, ослепительная искра чистого, немыслимого удовольствия, ударила прямо в основание позвоночника и разлилась по всему телу кучкой иголок. Его член, пленённый капканом стола и собственного живота, дёрнулся и извергнул новую порцию смазки. Альфа плакал. От боли и от лютейшего садисткого восторга.       Тэхён встал столбом, достигнув предела. Его живот прижался к ягодицам Чонгука, знаменуя тот факт, что братишка принял орган в полную боевую длину. — Вот и всё. Теперь ты мой. — Блять…только не начинай, — сорванно прохрипел Чонгук, ногтями царапая кожу на своем запястье, — Давай… пока… кхм… постоим… чтобы я привык… — Привыкнуть? — изумленно пророкотал розовласый, поджимая губы в одну строчку, — К этому? — едва заметно пошевелил бёдрами, дабы член внутри Чонгука сместился на микроскопическое расстояние, заставив того сдавленно вскрикнуть, — Ты уже привыкаешь. Чувствуешь? Твоё тело… оно сжимается вокруг меня, чтобы не вытолкнуть, а чтобы удержать. Чтобы почувствовать каждую прожилку. — Клянусь, когда-нибудь я отрежу тебе твой бескостный язык… — зарёкся альфа, возводя глаза к потолку. — …но ладно, — игнорируя слова брата, Тэхён сцепил руки на груди, ожидая, когда же родственничек привыкнет, — Стоим и ждём. Чувствую себя Хатико.       Прошла минута. Две. Три. Словно дав знак к готовности, Чонгук распрямил позвоночник, ладонями уперевшись в стол, и уже на автомате прогнулся в пояснице, задирая бедра кверху, как мастеровитый омега, что не ушло от глазок Тэхёна, который лишь усмехнулся на это представление, хваля себя за то, что «приучил» строптивого брата к этой позиции. — Работай давай… — альфа призвал к активным телодвижениям со стороны цветастого паренька, чуть повернув голову вбок. — Раз уж ты командовать вздумал, то можешь попробовать… «поработать» сам. Насаживайся на меня, если хочешь получить удовольствие. — Сука…язык мой — враг мой, — оскалился Чонгук, досадливо проводя рукой по взмокшему лицу. Новый эпизод постигания анального секса сопровождался ещё одним витком унижения. По собственной воле ему буквально предстояло «объездить» пенис чертового Тэхёна…хуже уже точно быть не может. Квадрицепсы альфа задрожали, преодолевая чудовищное сопротивление всего своего существа, а он сам, на сантиметр, подался сначала вперед, а потом и назад, как машина на заднем ходе, навстречу ввинчивающемуся движению тазом от Тэхёна. — Хороший мальчик. Хвалил омега Чонгука, схватившись покрепче за поясницу брата. Настоящая похоть начнется именно сейчас.       Если до этого времени Тэхён сдерживался, чтобы не навредить брату, то сейчас он вколачивался в ягодицы альфы вовсе не стеснясь и не боясь как-то порвать его. Он трахался настолько раскованно и знающе, что данный акт прелюбодеяния больше походил на исследования учёного-картографа, где цветастый омега был этим самым картографом, а Чонгук — его неизведанной местностью, которую тот жадно осваивал, впечатывая в память каждый сдерживаемый вдох, каждый рефлекторный спазм под ним под новым углом, не забывая при всех других заботах «играться» с темпом, то увеличивая оный, то замедляя. Со спины Чонгука стекали потовые росинки, оставляя темные следы на дереве и смешиваясь с уже засохшими следами его слез. Ему было до жути непривычно — эта поза, эта беспомощность, эта невероятная глубина проникновения, которая, казалось, достигала кишечника. Как это необычно…как несвойственно альфе и как обалденно.       В следующее мгновение, как будто бы учуяв, что братишка подозрительно расслабился и принял свою участь, полностью отдаваясь коитусу, Тэхён чуть подсел, меняя точку воздействия на анальное отверстие, и максимально глубоко засадил внутрь, шлепаясь яйцами об ягодицы альфы. — Ваааааа…       Мир взорвался для Чонгука. То, что случилось было описать сложновато: то ли удар электрошокера, то ли вспышка белого света после того, как он вознёсся прямиком в райские кущи. Всё тело облепихового паренька выгнулось дугой, чуть ли не сложившись вдвое, и оторвалось от стола, извергая громкий крик с губ. Снова ебанная простата — та самая мифическая точка Джи, ради которой, если копнуть глубже всех этих игр власти и унижений, они сегодня и собрались. И Тэхён попал в неё, как снайпер. Удовольствие было настолько крышесносным, что граничило с мучительной лихорадкой. Чонгук затрясся, как эпилептик, зубами закусывая кулак, бёдрами стараясь самостоятельно нанизаться на пенис омеги, чтобы снова испытать «массаж простаты». Розовласый чёрт уверившись, что делает всё, как нельзя правильно, одобрительно рыкнул. — Вот где ты прятал свой самый сладкий секрет, братец. Желая закрепить успех, новый толчок был чуть левее, следующий — снова в ту же точку, и снова, и снова, уже не просто «прощупывая почву», а бомбардируя её, не сдерживаясь. Звуки в комнате свелись к хлюпанью, хриплому прерывистому дыханию и тем сдавленным, воющим звукам, которые альфа уже не мог сдержать.       Чонгук перестал быть человеком. Он был воплощённой чувственностью, сосудом, переполняемым невыносимым наслаждением. Он рыдал, смеялся, кряхтел, его тело билось в непрекращающейся дрожи, подчиняясь каждому удару изнутри. Он забыл, кто он, где он, забыл всё, кроме этого раскалённого ядра блаженства в самой своей глубине и того, кто так мастерски на него воздействовал. То, что творилось в заднице альфы, было одновременно пыткой и благословением, разрушением и самым полным за всю жизнь чувством удовольствия. Он ощущал, как в паху нарастает давление какого-то неизведанного рода. Не от чужого члена, а из глубины собственного тела. Дикое, неконтролируемое, готовое взорваться. Он пытался бороться с этим, сжать зубы, задержать дыхание — но это было бесполезно. Тэхён чувствовал это приближение лучше самого брата. — Не сдерживай, — прорычал он прямо в ухо. Его движения стали резче, хаотичнее, теряя последние следы контроля, — Кончай. Кончай, альфа. Покажи мне, насколько сильно ты хотел, чтобы тебя отымели. Последний бастион пал. — Ооооо…? Высокая волна захлестнула Чонгука, обрушившись разом. Обжигающий, ослепляющий свет взорвался у него в затылке и разлился огненной жидкостью по жилам. Всё ниже живота онемело в плотном узелке, а потом выпорхнуло из самых закоулков плоти, выплеснувшись белёсой жидкостью прямиком из члена альфы, стрельнув куда-то на сервант папы. Казалось, он кончает каждой клеткой, каждым нервом, а центром этого взрыва было то самое место, где его продолжало неистово долбить тело брата. Тэхёна после такого сжало всеми фибрами ануса Чонгука, и больше он не смог уже удерживать желание излиться в себе. Омега вогнал в альфу свой член в последний, самый глубокий толчок, оцепенел и, опав всем своим весом на поясницу, изверг клубничную сперму, заполняя ей всю мускулатура ануса, а из его собственной задницы фонтаном лилась струя смазки, над оттиранием которой предстояло нехило так потрудиться. Поддавшись грудью вперед и буквально повалившись на столешницу, альфа еще согревал в себе сгустки спермы и упавший член розовласого, сохраняя на недолгое время послеоргазменные пульсации в себе.       Затем наступила тишина. Тэхён, пытаясь притупить отдышку, как после Тура де Франс, медленно вытащил из своего родственного партнера член с неприличным хлюпающим звуком. Чонгук же не шевелился. Он лежал лицом в луже пота и ягодной смазки, а его тело было покрыто мерцающей плёнкой пота, которая поблёскивала в свете ламп. Омега, чуть не запнувшись о ноги альфы, отступил на шаг, глядя на эту картину и, будьте уверены, отпечатывая оную на всех извилинах мозга на всю жизнь. Вдоволь насладившись столь экстравагантной экспозицией и слабо хмыкнув уголком губ, он наклонился и грубо перевернул брата на спину. Чонгук даже не открыл глаз, лишь еще больше поджал губы к переносице, наморщивая, Бог знает в чём, смоченный лоб. — Ну что, — прошептал Тэхён, проводя пальцем по красной щеке альфы, — Выдержал. Молодец. Ответом ему стало лёгкое подрагивание ресниц и поднятая вверх рука в простом, всем понятном жесте, гласящем «Fuck you». — Не изменяешь себя, братик. Розовый омега шлёпнул Чонгука по мышечной ляжке и припал задницей к краю стола, на котором тот лежал, а затем с загнанным стоном усталости, опустился спиной на столешницу рядом с альфой. Их тела не соприкасались, но разделяло их лишь несколько сантиметров нагретого воздуха.       Спустя какое-то время затишья, кажущееся вечностью, первым начал диалог затраханный Чонгук. — Блять… и что мы со всем этим будем делать, а? — вопрос повис в воздухе, обращённый скорее к потолку, чем к соседу по столу. Тэхён не повернул головы, только высматривая ту же самую точку вверху, что и братишка. — В каком плане? — спросил он без эмоций, как будто то, что произошло с ним раннее, является будничной историей. — Ты тупой или притворяешься? — в голосе Чонгука на мгновение вспыхнули знакомые искры раздражения, но они тут же погасли, оставив только усталую горечь, — Я… про наши отношения. Мы ебанные братья! И… вот это вот всё, — пальцами указал сначала на их пенисы, а потом на балаган в комнате, и на стол, который прошёл афганскую войну. Тэхён наконец медленно повернул голову к нему, сверкая слипшимися волосками на виске, с некой придурью во взгляде. — Хз, — произнёс он с лёгкой усмешкой, — Я вижу тут только одного «ебанного брата», — подмигнул одному из синяков на шее Чонгука, оставленному его же пальцами, — А если серьёзно… — лыба слетела с лица омеги, а заместо нее пришел хищный оскал, — Как я и говорил раньше, братских чувств у меня к тебе нет. И не было никогда. Ты для меня был просто… препятствием. Конкурентом. Задачей, которую нужно решить. Я просто хотел тебе отомстить. За всё. За каждую унизительную ситуацию, за каждый презрительный взгляд, за то, что ты просто существовал, думая, что ты лучше. Он замолчал, снова глядя в потолок, словно ища там слова. — А сейчас… — задумчиво шептал Тэхён, зачесав макушку, — Сейчас я чувствую, что открыл ящик Пандоры. Но не в себе. В тебе. И в этом ящике… — повернулся на бок, облокотившись на локоть, — …есть много интересного для познания. Я хочу тебя сломать, но при этом желаю, чтобы ты так просто не поддавался мне и огрызался, ведь всяко веселее играть с диким тигром, который может цапнуть в любой момент, чем с покладистым котёнком. Чонгук слушал данное откровение всё больше белее лицом. Да уж…он впал в какую-то сумашедшую кабалу, и выход из нее был либо только в окно, либо прямиком в руки розовласому бесу. И второй вариант, несмотря на гнев и ужас, выглядел более любопытным. Он точно двинулся по фазе…надо бы попозже сходить к психологу. — То есть… это ещё не конец? — спросил альфа, выдохнув на последнем звуке небольшой нервный смешок. Тэхён улыбнулся. — Конец? — переспросил он, удивляясь тому, что вообще такое слово могло вылететь с уст брата, — Это только начало, братик. Чонгук фыркнул, но звук вышел совсем слабым. Он повернул голову, смотря теперь не в потолок, а на профиль взмокшего Тэхёна, который выглядел сейчас как греческий Бог, только с розовыми патлами. В этом признании была какая-то облегчающая ясность, но и новая, колючая заноза. — Ха… не знаю, радоваться мне этому или нет, — хмыкнул альфа, поджимая губы, — А как же твой Ходжун-очкарик? Не хотел бы мешать вашим… крепким, блять, отношениям, — произнес с нарочитой грубостью, пытаясь скрыть странный интерес, который вдруг кольнул его где-то под рёбрами. Тэхён абсолютно по-детски надул щёки с гурьбой веселых чертят в глазах. — Так ты собственник оказывается, — протянул он, тыкая пальцем в одну из щек брата, — Уже хочешь застолбить за собой эксклюзивные права на мой член? — Я не ревную! — Чонгук выдавил из себя, отмахиваясь головой от пальца омеги, но, сука, щеки так и норовились принять цвет свежей свеклы после этих слов. Он ненавидел, как легко его разгадывают, — Просто… порядок должен быть. Если у тебя есть кто-то, я сваливаю в закат. — Ага, конечно. Не ревнует он, — Тэхён откинулся, цокнув, обратно, припав спиной к столешнице, — Мы с Ходжуном просто притворялись парочкой. Он полез целоваться с каким-то альфой с нового потока на вечеринке, их застукали. Всякие сплетни поползли. Вот теперь я помогаю ему не прослыть законченным геем в народе, пока кипиш не утихнет, а он мне за это даёт пару лишних тысяч вон в день. Скоро всё замнут, и мы «расстанемся», — он сделал воздушные кавычки, а его тон ясно давал понять, насколько вся эта история была для него незначительной бутафорией, — Так что никаких «крепких отношений» нет. Никаких чувств. Никаких обязательств. Только обоюдная выгода. Цветастый омега присмотрелся в обалдевшее лицо Чонгука, который, казалось, услышал слишком много новой информации за столь малое время. — А вот с тобой… с тобой всё по-другому. Тут никакого притворства не нужно. Всё и так настоящее. Грязное, мерзкое, болезненное и… — Тэхён сделал паузу, — …невероятно увлекательное. Так что не переживай за «очкарика». Он никак не помешает нашему… хм, кровному сотрудничеству. Альфа молчал, переваривая всё. Глупое облегчение боролось в нём с новой порцией стыда — теперь уже за то, что его это вообще волнует. Но в глубине, в том самом «ящике Пандоры», который открыл омега, что-то тёмное и голодное шевельнулось от этих слов. Не было преград. Не было посторонних. Были только они. И эта непонятная, извращённая динамика, которая теперь связывала их крепче любых братских уз.