Попробуй, нагни меня, альфа!

      Самобичевание — штука неприятная, знаете ли. Оно не просто грызёт — оно плотоядно, до глубоких ранок, вонзается в самые живые места тела, высасывает нервы, выпивает кровь каплю за каплей и душит само сердце давящей петлёй воспоминаний. Но самое непосильное для головы и головки психологическое самоистязание случается именно тогда, когда человек начинает анализировать ситуацию, которую исправить уже невозможно какими бы извращенными ни были танцы с бубном. Когда мозг, как заезженная пластинка, прокручивает одно и то же: «А если бы я тогда…», «А стоило ли…», «Почему я не…». И нет ответа. И нет выхода. И времени не повернуть вспять.       Такой ситуацией без спасительной шлюпки для Чонгука стал проведённый гон с Тэхёном. Три дня. Трое бесконечных, выматывающих суток, которые превратили его жизнь в калейдоскоп поз, каких он не видывал в самой Камасутре, разномастных поверхностей и взврывных ощущений (оргазмов). Розовласый хищник оказался не просто неутомимым — он был ненасытным, он, блять, ещё на вторые сутки пробил все мыслимые и немыслимые лимиты по количеству совокуплений. Тэхён брал своё везде, верно следуя правилу «Где встало — там и сношаемся. Чего зря силы тратить для перехода на кровать?». Поэтому их секс-марафон приключений побывал несколько раз и на излюбленном кухонном столе, который стоило бы выбросить после того непотребства, что он запечатлел; и на лестнице, где цветастый омега трахал его, перегибая через перила так, что хрустел позвоночник и кружилась голова; и в душе, под горячими струями воды, где скользкие тела сплетались в мокрый, шипящий узел; и на подоконнике, буравя брата, как в последний раз, на фоне ночного города и ничего не подозревающих за занавеской прохожих; и на полу гостиной, вдавливая лицо альфы в ворс ковра, так как будто он просто марионетка, которой нужен лишь трах, что являлось отчасти неприкрытой правдой. Каждый уголок дома был трепетно помечен и осквернён отпечатками их жадного соития и запахов, которыми промариновались все помещения.       Но гону не суждено было длиться вечность, и он отступил. Не сразу, не вдруг, а постепенно, оставляя после себя не облегчение, а зияющую, болезненную пустоту. Ураган утих, сохранив после себя выжженную землю и тело альфы, которое теперь напоминало поле боя после Бородинского сражения — в кровяных синяках, засосах, следах пальцев и зубов. Коитус заключительного дня завершился там, где обычно и происходит самое банальное сексуальное извержение — на кровати. Но от слова «банальность» в данном акте был лишь корень «анальность». Последняя пенетрация ознаменовала самое глубокое погружение в прелести доминантных ласк, после которых Чонгук просто перестал ощущать себя как целостную личность. Он лежал на скомканных простынях, глядя в потолок невидящими глазами. Его тело отказывалось двигаться, ведь каждое сухожилие и мышца в нём вопили до сорванных нот о нечеловеческой нагрузке, которую им суждено было пережить. Он даже не мог пошевелить пальцем, хоть кончиком. Только тяжелая отдышка, которая поднимала его поджарую, усеянную багровыми отметинами грудь, давала понять, что он жив и находится здесь, в мире, пока ещё, нетленных людей. А потом пришла тишина. И неприятная пустота. Омега снова… снова покинул его. Чонгук не знал, когда именно Тэхён ушёл. В какой-то момент, провалившись в забытьё, он перестал чувствовать рядом грузность тела брата, его ебучий клубничный ликёровый аромат и опаляющее дыхание. И, когда настало время нехотя, но продрать глаза спустя, казалось, вечность, рядом была только мятая, остывшая сторона кровати. Ушёл по-английски. Молча. Не прощаясь. В прошлый раз, в больнице, розовласый садист хотя бы оставил записку — чёртово циничное напоминание о лекарствах. Тогда это виделось неприкрытым издевательством. Теперь же — почти заботой. Потому что сейчас братец оставил Чонгука в незнании, что будет дальше. Ни слова. Ни намёка. Ни объяснения. Только дымовая завеса клубничного аромата, которая всё ещё висела в комнате, въелась в простыни, в кожу, в волосы. Этот запах теперь преследовал его, становился неотъемлемой частью его самого. Клубничный огород — так Чонгук называл теперь это сладкое, пьянящее, отравленное марево, в котором он утопал все три дня. Запах, который сводил с ума, заставлял забывать обо всём, а теперь — просто напоминал. Дразнил. Издевался. Он лежал в этой ягодной душистой ловушке, чувствуя, как из уголка глаза скатывается одинокая, злая слеза. Не от боли. Не от унижения. От сокрущающего одиночества, которое накрыло альфу после того, как его использовали, выпили до дна и оставили — пустую оболочку, ещё хранящую тепло чужого тела, но уже никому не нужную. — И что мне теперь делать с этим? — пронеслось в голове, но ответа не было. Только телевизионные помехи и бесконечный, изматывающий внутренний диалог с самим собой о том, как он дошёл до этой точки и есть ли путь обратно.       Явившись в университет спустя ещё один день — день, проведённый в попытках собрать себя по кусочкам, день, когда он избегал зеркал и отмахивался от заебавших дум, которые перетирали его в мелкую крошку, — Чонгук обнаружил, естественно, чертового Тэхёна. И, естественно, с Ходжуном. Они сидели на скамейке в кампусном парке, среди зелени вперемешку с беззаботными студентами, и выглядели до отвращения идеальной парой. Ходжун, этот очкарик, пристроился на скамейке слишком близко к патлатому бесу, и что-то томно нашептывал Тэхёну на ухо. А омега — тот самый омега, который три дня вылизывал его, трахал, ломал и собирал заново, — сидел, развесив уши, и весело хохотал на весь парк. — …ты, оглох, что ли? — доносился до него обрывок чужого говора, неважный сейчас совершенно, но этот голос вплетался в общую картину, делая её ещё более невыносимой. Чонгук превратился в неодушевленный предмет посреди аллеи, ногами врезавшись в землю, как вкопанный. В груди что-то сжалось, дёрнулось и заныло, как будто сердце отрастило глазки и начало плакать. Глупая, иррациональная, ничем не обоснованная боль. Он же знал. Знал, что это спектакль. Знал, что Ходжун — просто человек, которому брат помогает откосить от статуса гея. Знал, что Тэхён сам ему всё объяснил. Но чёртова душа, эта капризная, нелогичная субстанция, отказывалась слушать разум. Она стояла не на месте, скреблась, выла и требовала, чтобы очкарик съебался на все четыре стороны, оставив розовласого раз и навсегда. — Чонгук, ебанный в рот, куда ты там смотришь?! — Хёнджин, запыхавшийся, уже опаздывающий, вцепился ему в локоть и дёрнул в сторону спорткомплекса, — Нам надо бежать на тренировку! Опоздаем — тренер нас обоих уроет! — Ничего, — буркнул облепиховый альфа, но его взгляд продолжал прожигать дыру в беззаботной парочке на скамейке. Челюсти самопроизвольно свело от натуги, а кулаки сжались в два прочных камня. Сука. Мог бы хотя бы ради приличия по сторонам смотреть. Просто поднять голову. Просто скользнуть глазами по толпе. Просто заметить. Но нет…вместо этого розовласый подонок ловил каждое движение губ Ходжуна, каждую улыбку, каждый проклятый смех, и ни разу — ни разу, прошу заметить! — его глаза не метнулись в сторону Чонгука. Как будто альфа был пустым местом. Стулом на хлипких ножках. Фантомом. Что за наглец эдакий? Альфа почувствовал, как внутри закипает неистовая злость и стервозность. Горячая, слепая, бычья ярость, от которой темнело в глазах, туманила рассудок и била кувалдами по уставшим извилинам. Его дёргали за локоть, тащили прочь, чуть ли не силком утягивая за собой, а он всё смотрел, смотрел, смотрел… пока спина Тэхёна не скрылась за деревьями, пока Хёнджин отрезвительно не заорал ему прямо в ухо, пока реальность не вцепилась в него мёртвой хваткой. — Да идём ты! — Хван практически волок его за собой, как баул с кирпичами, — Чем тебя так зацепила эта розовая кукла!? Смотри, прожжёшь дыру! — Ничего, — повторил, как заведённый, Чонгук, но в этом «ничего» было столько всего, что Хёнджин, почуяв неладное, на секунду замедлился, стрельнув краем глаза по лицу друга. — Слушай, ты какой-то странный последние дни. Всё в порядке? Альфа открыл рот, чтобы выдать что-то обычное, то, что подошло бы в качестве отмазки, но слова упрямо не сходили с горла, застряв там комьями. В порядке? Он три дня трахался с собственным братом, позволял тому делать всё, что тот желал, а теперь этот брат, уёбок, сидит в обнимку с другим и даже не смотрит в его сторону. Да, всё просто замечательно. Верх счастья, не иначе. — Всё пучком, — выдавил Чонгук наконец беглым отрывком предложения, отводя взгляд куда угодно, кроме лица Хвана. Лишний раз врать товарищу не хотелось, — Бежим уже. Тренер реально убьёт. И они побежали. Ноги несли его вперёд, а мысли оставались там, на скамейке, в клубничном облаке призрачного счастья, в котором для него не было места. И это бесило. Бесило до скрежета зубов, до дрожи в руках, до желания развернуться, подойти и… И что? Устроить истеричную сцену? Признаться в том, что его лишили анальной гордости и бросили? Альфа только крепче сжал губы, дабы поглотить крик бессилия, рвавшийся из самого нутра, и ускорил бег. Может, если бежать достаточно быстро, можно убежать от самого себя. Может быть.       Последующие три дня прошли по одному и тому же сценарию, выверенному до миллиметра, будто Тэхён специально репетировал роль безразличного полена. Братья сталкивались в коридоре университета — омега проходил мимо, уткнувшись в телефон или оживлённо болтая с кем-то по пути, мимолётно удостаивая Чонгука эфемерным взглядом, который составлял, наверное, тясячную долю одной секунды. Было стойкое ощущение, что альфа превратился в стол, хотя, даже на студенческую парту розовласый по наблюдениям смотрел подольше, чем на него. Братья оказывались на перекличке перед тренировкой по боксу — Тэхён стоял в строю, переставляя стопу с пятки на носок, и пялился прямо перед собой или на тренера, но ни разу, ни единого раза его глаза не метнулись в сторону Чонгука, хотя, теоретически сложно было не заметить высокого родственника, стоящего по правую руку от тебя. Омега не забывал здороваться с Хёнджином — тепло, с лёгкой улыбкой, перекидывался парой фраз. А когда Чонгук стоял рядом, буквально в двух шагах, Тэхён даже не поворачивал головы, как будто там нихуяшеньки живое и не пребывало. Ни слова. Ни взгляда. Ни намёка на то, что между ними вообще что-то было.       Эта падла специально его не замечала. Чонгук чувствовал себя использованной куклой, которую выбросили за ненадобностью. Те три дня, что они провели вместе — в поту, криках, сплетённых телах и безумном, страстном гоне, — теперь казались сном. Нереальным, лихорадочным видением, которое он сам себе придумал в пылу спермотоксикозного бреда. Но синяки-то на теле уже сошли, оставляя после себя бледную кожу. Засосы затянулись белёсой сеткой. А память — проклятая, цепкая память — отказывалась стираться несмотря даже на то, что альфа уже даже не прочь был бы заболеть недугом деменции, дабы забыть всё то месиво событий, что с ним происходило. Злость душила его по ночам. До невозможности злясь и грызя себя изнутри, альфа начал искать выход, куда свою спесь можно выплеснуть. Он стремился туда, где можно забыться, перекрыть это наваждение чем-то другим, более сильным. Парень взялся за посещение злачных клубов. Разных. По первости самых тривиальных — шумных, прокуренных, с танцполами, ветреными людьми, ищущими лёгкого секса и алкоголем. Бесполезно. Потом нашёл те, что нацелены на более…локальную аудиторию, с БДСМ-тематикой, где воздух не затихал от звуков плёток, запах не очищался от флёра кожи, а люди не изъявляли желания снять с себя маски, чтобы раскрыть личность. Там проводило время много омег. Очень много. Покорных, доминантных, разных. Чонгук смотрел на них, ища в себе всполохи хоть какого-нибудь желания, подпускал поближе, позволял прикасаться… И ничего. На них у него не встало. Совсем. Вообще. Как бабка отшептала. Он пробовал снова и снова. Находил омег — блондинов, брюнетов, рыжих. Сладких, терпких, нейтральных. Ноль реакции. Организм молчал, как партизан на допросе. Потом, в какой-то отчаянной попытке, он нашёл доминанта-омегу с синими волосами и странным, непривычным запахом баклажана. Он обладал огромной горкой опыта в роли ведущего партнёра. И вот, они остались наедине, альфа закрыл глаза, сделал усилие расслабиться… И снова провал. Член даже не дрогнул. Баклажанный омега только хмыкнул, видя вялый орган перед собой, пожал плечами и ушёл, оставив Чонгука в ещё более глубокой яме угрызения. Раздосадованный, он зашёл еще дальше. Попробовал заняться сексом с другим альфой. Чисто ради эксперимента, ради проверки границ собственной испорченности. Может, его переклинило в другую сторону? Может, после Тэхёна ему нужно что-то более жёсткое, более… мужественное? На альфу у парня тоже не встало. Даже намёка на эрекцию не было замечено. Просто мёртвый, бездыханный кусок плоти между ног. Чонгук запаниковал всерьёз, чуть ли не вырывая с головы волосы, которые скоро, наверняка, поседеют. Он пошёл к психологу — сидел в мягком кресле, рассказывал какую-то полуправду про стресс, про усталость, про то, что «перестал испытывать влечение». Господин мозгоправ кивал, задавал уточняющие и наводящие вопросы, делал пометки. Вердикт: ментально здоров, никаких отклонений, возможно, сработал временный психогенный фактор, рекомендовано снизить стресс и больше отдыхать. Чонгук пошёл к урологу, к последней инстанции, короче говоря. Сдал анализы, прошёл обследование, сделал все возможные тесты нужные и ненужные. Врач — пожилой, усталый, видавший виды альфа с запахом чёрного перца — посмотрел на него поверх очков и сухо резюмировал: — Молодой человек, с вами всё в полном порядке. И мозги, и… скажем так, инструмент функционируют как нельзя чётко. Органических нарушений нет. Гормоны в норме. Кровообращение отличное. Вы здоровы. Здоров. Здоров, но не может возбудиться ни на кого, кроме собственного брата-омеги, который теперь делает вид, что его не существует. Чонгук сидел в приёмной, сжимая в руках заключение, и чувствовал, как внутри разрастается чёрная ярость. Всё работает. Всё функционирует. Но, сука, встаёт оно только на одного человека. Как этот феномен объяснить? Зависимость, сравнимая с наркотической? Нет…это мягко сказано. Тут уже пахнет самой настоящей ломкой и помешательством. Розовая зараза проникла ему под кожу, в самое сердце, и не желала оттуда вылезать, хоть клещами вытаскивай. И этот мерзавец даже не смотрел в его сторону.       Такая череда экзекуционных событий продолжалась бы, наверное, до скончания веков, если бы в один прекрасный или, скорее, ужасающий день главный тренер сборной по боксу не собрал всех членов команды в актовом зале. Шестьдесят спортсменов, альфы и омеги подле друг друга, заполонили помещение гундежом, запахом пота после утренней тренировки и общим ощущением скуки от очередной обязательной лекции от знакомого хрыча-наставника. Но тренер, который неумолимо чесал свой раскрасневшийся от аллергии нос, сегодня был не в духе для скучных речей, поэтому он взобрался на сцену и с ходу рубанул правду-матку. — Жопу порвите, но мы обязаны выиграть у педагогического института! — заорал он, вздымая кулак вверх с такой решительностью, будто возглавлял самолично Термидорианский переворот. Спортсмены одобрительно засвистели, неистово хлопая ладонями, но тренер ещё не закончил со своим обращением, выискивая цепкими, как у хорька, глазами, конкретную жертву. Или героя. Смотря с какой стороны посмотреть.       — Тэхён! — рявкнул громогласно да так, что боксёры на месте подпрыгнули. Розовласый, который до этого момента что-то бурно, с явным удовольствием, обсуждал с Хосоком в дальнем уголке зала, выпучил очи нараспашку, прекращая всякий говор. Его голова медленно повернулась к сцене, а на лице отразилось комичное замешательство. — А? — вопрошал он, пока пятьдесят девять пар глаз — вся дружная братия спортсменов — синхронно повернулись к нему, ожидая, к какой мере наказания от тренера будет приговорён цветастый омега. Тэхён под этим перекрёстным огнём взглядов выглядел так, будто его только что вызвали к доске, не выучившего урок.       — Я вижу в тебе некий тренерский стратегический потенциал! — тренер расплылся в довольной улыбке, явно гордясь своей гениальной идеей, — Без этого стратегического мышления ты бы не вырубил альфу так просто, как сделал это в бою со своим братом! Зал ахнул. Кто-то присвистнул. Кто-то засмеялся. А Чонгук, стоявший в третьем ряду около Хвана, жующего шоколадку, почувствовал, как земля уходит из-под ног. Его лицо обдало адским жаром, а зубы сжались до состояния того, что эмаль скоро треснет, давая возможность дантистам немного заработать налички на новом клиенте. Этот старый пень ещё получит от него за то, что так нагло, при всех, напоминает об этом позоре. Облепиховый альфа опустил голову, уставившись в пол, но кожей чувствовал, как десятки клейких, сальных взоров скользят по нему — с эдакой насмешливой подъёбкой. История его поражения от брата-омеги теперь станет местным фольклором и будет передаваться из уст в уста. Сука. А тренер тем временем добивал Чонгука окончательно, даже не прикладывая для этого никаких телесных практик: — Поэтому я решил, что именно ты, Тэхён, будешь тренировать своего ветреного брата для будущего турнира! — провозгласил он тоном, разнёсшимся под сводами зала, как глас божий, — Ты будешь в вашем тандеме мозгом, а Чонгук — махиной для убийств! Вместе вы — идеальная система! Два сапога — пара! Зал взорвался неоднозначной реакцией: часть спортсменов заохали, словно сенсацию мировую в руки заполучили, а часть — заржали, как кони, от парадокса ситуации. Хёнджин, завидев, что друг повесил нос, толкнул того локтем и прошептал с ехидной улыбкой, желая разрядить обстановку: — Что ж…думаю, идея неплохая. Вы идеально дополните бесовскую энергетику друг друга. Теперь ты официально махина для убийств под руководством своего маленького розового Наполеона. Чонгук не ответил, только поднял голову, чтобы где-то там, глазами, найти злополучного Тэхёна. И он его нашёл. Тот пристально смотрел на родственничка. Впервые за эти дни. Без толики насмешки. Заместо такого простого чувства, в очах пылало что-то тёмное, импульсивное и взрывное. Как тогда, в первую ночь, когда омега смотрел на него перед тем, как начать штурм похоти, словно прикидывая, с какой стороны подступиться к новому, интересному эксперименту. Тренер продолжал вещать что-то про расписание, про режим, про то, что «вы теперь будете неразлучны, поняли меня, неразлучны!», но Чонгук уже не слышал этот детский лепет. Он смотрел в братские проклятые глаза, захлёбываясь в коктейле озлобленности и обиды. Но всё же где-то глубоко, на самом дне, окрашивало в свои светлые тона эти двойственные эмоции облегчение. Теперь у него есть причина. Официальная. Легальная. Быть рядом с Тэхёном. Тренироваться. Разговаривать. Соприкасаться. Дышать ебучим клубничным воздухом, который неустанно сопровождал патлатого махинатора. Тэхён, будто прочитав его мысли, чуть склонил голову набок, язвительно усмехаясь. И этот жест яснее всяких слов говорил: «Ну что, братец? Судьба нас снова сводит. Посмотрим, что из этого выйдет теперь». Чонгук не выдержал и отвёл взгляд первым, стиснув кулаки.

***

      — Корпус подворачивай, дорогуша, — Тэхён нарезал круги вокруг груши, которую Чонгук методично превращал в кожаное решето, посмеиваясь, оскалив зубы, как хитрая гиена, — А то ты так половину своей силы в молоко спускаешь, когда боковым атакуешь. Нога не зафиксирована, корпус открыт, удар идёт от плеча, а не от бедра. Техника — как у первокурсника после пьянки. Как ты умудрялся с таким аляповатым боксом вообще выигрывать хоть у кого-то? Альфа, с лица которого лились потовые ручьи, смешиваясь с паром от перетренерованного тела, лишь сильнее замолотил по груше. Каждый удар должен был быть идеальным, выверенным до миллиметра, но под этим заглядывающим в саму душу взглядом всё валилось из рук. Точнее из кулаков. — Я сам прекрасно знаю, как мне бить, — прорычал сквозь зубы, не прекращая колошматить кожаный объект, наверняка, представляя в нём мордашку одного омеги, — До тебя у меня был приличный стрик из побед, между прочим. И у тренера вообще никаких ко мне вопросов не было. Тэхён усмехнулся, плавно отклонившись в сторону, когда мимо его лица пролетел особо яростный выпад из левого прямого и правого бокового, предназначенный вовсе не бедной груше. — Вот именно, что до меня, Чонгуг-и, — протянул сладковатым певучим голоском, от которого по телу прошлись колючие иглы эмоционального возбуждения, делая шаг ближе, — Меня-то ты не осилил. И не просто не осилил, а рухнул, как мешок с картошкой. Помнишь? На глазах у всех. Колени подкосились, и ты… — Заткнись, — перебил облепиховый альфа, останавливаясь и поворачиваясь к нему. Его подкаченная грудь часто аритмично вздымалась толчками, ища заветный кислород, а руки с перчатками уперлись в бока, — Слушай, что-то ты сегодня много пиздишь. Последние пару недель от тебя было ничего не услышать. Вообще ничего. Ноль. Пустота, — шагнул к брату, сокращая дистанцию. Тон голоса всё выдавал за милую душу, хотя, возможно, парень и не пытался скрыть обиду, которая преследовала его всё это время, — А тут такое красноречие проснулось. Прямо фонтан. Я диву даюсь. С чего бы такая перемена? Они стояли лицом к лицу, око к оку. Тэхён, в своей обычной манере, не отступил ни на сантиметр, давя своей непоколебимой аурой доминации. Он чуть приподнял подбородок, глядя снизу вверх в чуть надменной экспрессии с таким выражением, будто это он здесь альфа. — А ты скучал? — спросил он тихо, запуская бесовской хоровод в своих зорких глазёнках, — По моему красноречию? По моему голосу? По моим… замечаниям? Чонгук открыл рот, чтобы рявкнуть что-то оскорбительное, желая съязвить в ответ, выбить почву из-под ног братишки, но слова подло застряли в горле. Потому что да. Чёрт возьми, да. Он скучал. По этому голосу. По этому запаху. По этим глазам. По тому, как его игнорировали, и как теперь — снова замечали. — Я скучал по тишине, — выдавил он наконец правым уголком рта, но вышло неубедительно даже для него самого, а уж для омеги…он точно понял, что к чему, — Она была… спокойной. — Врёшь, — констатировал Тэхён почти беззлобно. Он протянул руку, нежно поправив сбившуюся повязку на запястье Чонгука. Прикосновение было коротким и совершенно лишённым какой-либо романтики, но альфу переебало дрожью, как кирпичом по голове, — Молва ходит, мол ты по ночам в клубах пропадал, с психологами общался, к урологам бегал. Мне Хёнджин всё уши прожужжал, какой ты «странный» в последнее время, — подмигнул, — Искал замену? Нашёл? С Чонгука сошла вся краска, а потом вновь он запестрел всеми цветами лилового оттенка. — Ты следил за мной? — Зачем? — Тэхён пожал плечами с совершенно невинным видом, — Ты сам светился везде, как маяк. И, судя по тому, что ты до сих пор здесь, злой, нетраханый и срываешься на груше… замены ты не нашёл. Твоя дырка ни на кого так не отзывается, как на меня? Чонгук с ужасом смотрел на своего брата, снова вернувшись в цветовую палитру бледной поганки. Осознание того, что его раскусили так легко, давило на больное место. — Откуда ты… — начал охрипшим голосом. — Я много чего знаю, братец, — взмахом руки прервал поток слов омега, — Например, знаю, что теперь ты официально мой подопечный. И что бы ты там себе ни думал, тренировать я тебя буду жёстко. Не только по боксу, — сделал шаг назад, разрывая контакт и лучась атмосферой власти, — А теперь — давай ещё раз. Корпус подворачивай. И бей так, будто хочешь меня убить. Может, хоть это у тебя получится искренне. — Блять… — проглотив слова отпора, которые так и силились сорваться с губ, Чонгук поджал губы в одну линию и с удвоенной яростью продолжил набивать грушу. Каждый удар должен был заглушить то, что творилось внутри — эту дурацкую дрожь от того, что Тэхён стоит так близко, говорит, смотрит…       — Чёрт, ты человеческий язык понимаешь? — воскликнул омега, взмахнув в стороны руками, когда альфа в очередной раз проигнорировал его указания, избивая кожаную штуковину максимально отдаленно от его советов, — Я тебе понятным языком говорю: корпус! Подворачивай! А ты… Он замолчал на полуслове, видимо, загоревшись какой-то идеей. За ним последовал и облепиховый парень, стопорясь на месте. Только канат, на котором висела груша, мягко поскрипывал, нарушая тишь да гладь, божью благодать. — Хотя…ладно, — хмыкнул Тэхён, явно придумав новое развлечение себе под стать, — Надеюсь, так хоть поймёшь. Чонгук не успел даже среагировать. Розовласый хищник вплотную подошёл к нему со спины — бесшумно, словно партизан в тылу, как умел только он. И прежде чем альфа сообразил, что происходит, его тела коснулось что-то очень горячее и твердое, заполонив буквально все мысли. Омега прижался к нему, слившись в единое целое. Его бёдра упёрлись в задницу Чонгука, практически без зазора, что давало прочувствовать, даже сквозь ткань спортивных штанов, жар и очертания того самого органа, что три дня разрывал его на части. Грудь Тэхёна прильнула к мышцам спины альфы, а руки скользнули по талии, дабы зафиксировать и удержать корпус. Губами этот провокатор прижался к задней части шеи, той точке, где кожа была самой нежной и чувствительной, и воздействие на которую заставило соски Чонгука встать, а дыхание — сбиться. — А-ах… — стон вырвался у облепихового парня сам собой да такой громкий, что ни в каком порно-ролике такого не сыщешь. Размахивая руками в стороны, он пытался найти хоть какую-то опору в этом мире сладострастия. Колени тоже решили дать слабины, и затряслись, как колосья пшеницы на ветру. От такого нежданного, полного, всепоглощающего контакта мозг отключился, оставив только тело — голодное, соскучившееся, готовое на всё. — Техника, Чонгуг-и, — прошептал Тэхён ему прямо в кожу, давая голосовые вибрации по шее, заставившие ползти мураши по позвоночнику, — Корпус должен идти за ударом. Как сейчас твоё возбуждение идет за моими прикосновениями. Понимаешь? Чонгук не понимал ничего. Эпицентром его мироздания стали это навящевое тепло от тела брата и будоражащий, домашний запах клубничного щербета. Он зажмурился, борясь с желанием просто откинуть голову назад, подставить шею под ласки и сдаться. — Отпусти, — прохрипел, молясь, чтобы это произошло, а иначе он прям тут растает лужицей. — Зачем? — Тэхён чуть отстранился, но лишь затем, чтобы тут же прижаться сильнее, врезаясь пахом в его ягодицы с намёком, который невозможно было проигнорировать, — Ты же только так и учишься. На практике. Когда ты чувствуешь, а не думаешь, — лихой язык скользнул по шее, пробуя солёную кожу на вкус, — Так что стой и чувствуй. А потом — бей. Правильно. Для меня. И Чонгук стоял, хотя, как стоял...дрожал. Дрожал, как лист на ветру, сходя с ума, от близости, но недоступности такого желанного тела, и ненавидел себя за то, как же до гребанной истерики ему его не хватало.       — Эй, Тэхён-щи, — голос заполонил зал, разрушая ту напряженную атмосферу, что повисла между двумя братьями. Уён, альфа с запахом вина, местный задира с накачанными плечами и вечно кривой усмешкой, в которой не хватало двух зубов, стоял в дверях, облокотившись о косяк с видом хозяина жизни, которому все всё обязаны. Он показывал недурные результаты на ринге, и этот факт давал ему право чувствовать себя если не королём, то как минимум принцем университетского спортивного ада. — Может это… к нам в группу тренером пойдёшь? Он сделал пару шагов внутрь, нагло разглядывая их двоих с головы до пят — Чонгука, застывшего у груши с тремором во всём теле, и Тэхёна, который всё ещё стоял слишком близко к родственнику. — Нахуй тебе твой дефектный братец-альфа, который так позорно слил тебе? — Уён растянул слова, смакуя каждое, и для пущей наглядности высунул язык, изображая что-то среднее между издёвкой и тошнотой, — Он же слабааааааак. Слышь, Чонгук, — перевёл зрачки на альфу, специально уничижительно того оглядывая с жалостью, — ...может, тебе уже пойти в раздевалку поплакать, пока нормальные мужики тренируются? А мы с Тэхёном тут… поспарингуем. По-настоящему. Воздух в зале сгустился до состояния киселя. Чонгук ощутил, как из недр мозга, по черепу, распространяется давление от злобы, которая накрывала, как буран путников в январский месяц. Именно эта выбивающая из колеи ярость заставляла его совершать ошибки, по типу пропущенного от брата удара в том самом злополучном бою. И сейчас облепиховый альфа снова хотел пойти на поводу у этого сучьего чувства и уж было начал движение в сторону винного парня, но...       Но прежде чем он успел сделать хоть шаг в сторону Уёна, прежде чем его рот открылся для потока оскорблений, Чонгук ощутил, что он просто не может двинуться никуда, ибо рука Тэхёна всё еще лежала на его талии, заметно сжимая ту в тисках ладоней так успокаивающе и по собственнически, желая оградить от последствий необдуманных решений. Альфа опешил, поворачивая голову к брату назад, чтобы найти причину такому поведению, а сам Тэхён же одарил убийственным взором буйного вошедшего. — Ты. — абсолютно холодно и безжизненно обозначил омега, как будто обращался не к живому человеку, а к приставшему дерьму на ботинке. Он медленно отступился от брата, оставив после себя ледяную пустоту и мрачный настрой, — Какого хуя ты смеешь так говорить про моего брата?! Тэхён направился в сторону Уёна. Не торопясь. Вальяжно. Как хищник, который знает, что жертва никуда не денется. От этой поступи у Чонгука почему-то пересохло в горле и запульсировали виски. Винный альфа, поначалу опешивший от такой резкой смены атмосферы, быстро справился с удивлением, натянув на шокированную рожу былую маску дерзости. — Слабак, говорю. Так позорно слил омеге. Даже отпора никакого не дал. Лежал под тобой, как тряпка, и даже не пикнул. Он не боксёр, а жалкое подобие… Он не успел договорить. Тэхён, налетевший вороном, врезал ему кулаком аккурат по носу. Один короткий, хлёсткий удар и хруст хрящей перегородки облагородил пространство зала своим эхом. Голова Уёна мотнулась назад, а из разбитого носа хлынула кровь, заливая подбородок и футболку. — А-а-а, сука! — взвыл он, схватившись за лицо, но Тэхён не дал ему пострадать как следует. — Если я ещё раз услышу нечто подобное… — шагнул вперёд, и с размаху, со всей силы, вдарил носком кроссовка по яйцам альфы. Уён мигом сложился пополам, завыл волком и рухнул на колени, хватаясь руками теперь за пах, — Я тебе член отрежу, — продолжил цветастый омега, нависая над скорчившимся телом, — ...и в твою же задницу его запихну. Будешь ходить и вспоминать, на кого вздумалось вякать, ишак ты подзаборный. Он выдержал паузу, давая словам влиться в пропитанное болью сознание Уёна. Потом выпрямился, отряхнул руки, будто прикоснулся к чему-то грязному, и развернулся обратно. Чонгук стоял у груши, не в силах пошевелиться. Он смотрел на брата — на этого розовласого, хрупкого с виду омегу, который только что, не моргнув глазом, сломал нос и едва не кастрировал альфу, который был на голову выше и килограммов на двадцать тяжелее. Смотрел и не узнавал. Или, наоборот, узнавал слишком хорошо. Тэхён приближался к нему с обожаемой ухмылкой лиса на устах, и в его походке не было ни грамма недавней ярости, словно он просто прогулялся за водичкой до ближайшего автомата. Только спокойная, удовлетворённая грация. Лишь кровь на его костяшках выдавала тот факт, что он набил только что кому-то морду. — Чего застыл? — спросил он, останавливаясь в полуметре. Его голос снова стал обычным — чуть насмешливым, чуть ленивым, — Испугался? Или… понравилось? Чонгук сглотнул. В груди бушевало столько всего, что слова не производились на свет. Ярость на Уёна — да. Стыд, что за него заступились — да. Но ещё… ещё что-то тёмное, горячее, пугающее. Тэхён защитил его прямо, как альфа защищает своего омегу от дурных глаз. Ему...понравилось? Понравилось это чувство... — Зачем ты… — начал, хрипя лёгкими. — Затем, — перебил Тэхён, подходя ещё ближе. Он поднял окровавленную руку и провёл пальцем по щеке Чонгука, поправляя сбившуюся чёлку и оставляя красный след, — Что ты мой. И только я имею право тебя унижать, ломать и называть слабаком. А всяким Уёнам и им подобным… — кивнул в сторону стонущего на полу винного альфы, — …вход воспрещён. Усёк? Чонгук смотрел в эти глаза — бездонные, опасные, безумные, и другие эпитеты, описывающие его безбашенность, — и понимал, что пропал. Окончательно. Бесповоротно. Этот розовый дьявол не просто трахнул его задницу. Он забрал себе его душу с потрохами. И теперь защищал её, как свою собственность. — Усёк, — выдохнул Чонгук, как будто бы окончательно капитулируя.