Глава третья. Дневник Эбенезера Рысевича
29 декабря 2025 г., 15:55
Молодой Милтон Рысевич был безмерно счастлив. Казалось, что его жизни и перспективам ничего не угрожает. И действительно — он член уважаемой в Зверополисе семьи, чей основатель, великий Эбенезер Рысевич, был первым мэром вновь созданного города, автором патента на климатическую стену, которая сделала жизнь разных видов млекопитающих на скромной по размерам территории возможной.
Буквально пять лет назад по очень большой любви Милтон женился на Кайсе — прелестной, доброй и очень нежной рыси, которая происходила из другой, не менее знатной семьи Ильвес. Брак был радостным для обоих, и друг за другом родились Кэтрик, Китти и малыш Поберт. Милтон не чаял души в своей жене и котятах, и старался дать им максимум, который только мог.
Лишь одно огорчало молодого Милтона — отношения с отцом Бартоломью Рысевичем, сыном Эбенезера. По неизвестной для сына причине глава семейства Рысевич был непримиримым шовинистом и ненавистником хладнокровных. Еще в детстве, когда Милтон учился в школе, его другом была ящерица Пемброкс, и всякий раз, когда Бартоломью видел их вместе, забирая сына из школы, он грозно хмурился, а его бакенбарды начинали нервно шевелиться из стороны в сторону.
В детстве Милтон не задавал вопросов, опасаясь возможного гнева отца, но уже тогда ему пришлось общаться с Пембромксом меньше, чем хотелось бы. И лишь став совершеннолетним, Милтон рискнул спросить Бартоломью, когда они сидели за ужином:
— Папа, а почему… почему ты так относишься к рептилиям? Что они сделали нам плохого? Ты постоянно грозно смотрел на Пемброкса, хотя он был добрым малым и всегда приходил мне на помощь.
— Рептилии, — Бартоломью произнес это слово с видимым отвращением, словно ему на язык попало что-то очень горькое. — Мерзкие хладные чешуйчатые предатели. Разве ты успел забыть историю этой дряни Агнес? Той самой, что убила горничную отца и пыталась отобрать все его заслуги и достижения?
Морда Милтона вытянулась:
— Я знаю эту историю, папа, но…
— И после этого ты еще говоришь «но», Милтон? Тебе этого мало? Бедная старая Хизер, папа так ее любил! Она служила нашей семье долгие годы, и ее гибель до сих пор омрачает мою память. Хизер была больше, чем просто горничной — она была членом нашей семьи. И лишь из-за подлой Агнес наша старушка Хизер не смогла умереть в своей постели в окружении родственников, как она заслуживала, а пала жертвой яда гадюки! Мне еще надо объяснять, почему я их ненавижу? Или тебе нужно сходить на могилу Хизер, чтобы лучше понять мои слова?
Милтон предпочел промолчать, так как что-либо возразить в тот момент он не мог.
***
В лапах Милтона лежала семейная реликвия — дневник деда, Эбенезера Рысевича. В один из вечеров, спросив разрешения у Бартоломью, наследник семьи позаимствовал ценнейший документ, в котором хранилась мудрость основателя рода. Погладив необычную металлическую обложку и сев в уютное кресло, наследник с восхищением смотрел на план города, нарисованный на обложке дневника лапой самого Эбенезера. С волнением и трепетом молодой рысь вглядывался в твердые линии чертежа, на которых были отмечены разные районы города. Отдельно выделялся Тундра-таун — величественное белоснежное пятно, где точкой было отмечено поместье Рысевичей. Но одно смутило Милтона — инициалы деда, Э.Р. вверху выглядели не очень четко в сравнении с остальным текстом на обложке, словно их потом подрисовывали в спешке или поверх чего-то. Пожав плечами, Милтон перелистнул первую страницу — и его взору предстали подробные чертежи погодной стены, гордости Зверополиса, позволявшей разнообразным обитателям города жить в комфортных для себя условиях. Каллиграфический почерк деда рассказывал о том, как была создана стена, какие материалы для ее постройки были использованы, и каким образом ее следовало обслуживать. — Удивительной кошкой был мой дед! — восхищенно подумал Милтон, перелистывая очередную страницу. — И ведь я его наследник!***
Прошел еще час, и Милтон собрался было вернуть дневник обратно отцу, как вдруг ровные каллиграфические строчки сменились более угловатым и твердым почерком: — Эта чертова Агнес снова стоит на моем пути. Кто в здравом уме может согласиться на то, чтобы эта холоднокровная безэмоциональная рептилия получила все лавры основателя? На каком основании? Зверополис — это город теплокровных, и чешуйчатым ублюдкам в нем не место! В недоумении Милтон начал вглядываться в новые строчки. Выходила несуразица. Если все страницы до этого были написаны Эбенезером… то кто написал эти слова? Пролистав дневник дальше, Милтон видел все тот же угловатый почерк — но больше не мягкие округлые буквы старого текста. И чем больше вглядывался в строки молодой кот, тем больше он начинал понимать, что дневник принадлежал изначально не его деду. Захлопнув крышку, Милтон взял лупу со стола и пригляделся к тем самым инициалам, что казались ему странными. И лупа открыла очень неприятный секрет — на самом деле там раньше были не буквы Э.Р, а А.З. Дед очень сильно старался вывести прежние литеры, заменив их на новые, но подмену все равно можно было обнаружить. В ужасе Милтон вернулся обратно к чтению, но очень быстро пожалел, что это сделал: — О Хизер, Хизер. Я так любил ее, но как жаль, что она пыталась вернуть то, что нельзя возвращать той, кому нельзя возвращать. Мне будет крайне не хватать нашей милой панцирной бабушки, но это для всеобщего блага. Как хорошо, что Агнес и прочие ее ублюдки-сородичи понесли заслуженное наказание за свою наглость! С дрожащими лапами, резко встав со стула, Милтон добрался до Бартоломью и хлопнул дневником об столешницу: — Папа, что это такое? Этот дневник не принадлежит деду! Бартоломью безмятежно потягивал вечерний чай: — Я не очень понимаю, о чем ты, сынок. И поаккуратнее с дневником, это все же семейная реликвия! — Не надо включать дурака, отец! Ты прекрасно знаешь, о чем я! Эбенезер присвоил себе труды Агнес, и это ее дневник, который он выдавал за свой. Посмотри, здесь подчищенные инициалы! А эти записи в конце чужой лапой? Мы что, потомки лжеца и убийцы, который украл разработки чужого зверя, выдал их за свои, да еще и подставил невиновного? Бартоломью швырнул чашку на стол с такой силой, что чай расплескался по столешнице, а его безмятежный взгляд стал угрожающим: — Не смей повышать на меня голос, Милтон! И не смей говорить такие вещи про дедушку! Ты сам не понимаешь, что пытаешься сказать! Отец действовал во благо семьи. Точка. — Но он же вор и убийца, отец! Нам… я… я должен рассказать это всем! Новости, газеты — мы должны восстановить справедливость! Глаза Бартоломью налились кровью: — Ты не посмеешь, Милтон. Ты сейчас же отдашь мне дневник и забудешь о том, что прочел, иначе я выгоню тебя из дома вместе с Кайсой и котятами, лишив тебя наследства. Я понятно выражаюсь? Напуганный, Милтон прижал к себе дневник: — Нет. Ты так не поступишь, отец. — Еще как поступлю. Верни. Дневник. НЕМЕДЛЕННО! Милтон внезапно сорвался с места и выбежал из гостиной, захлопнув за собой двери. За створками раздался яростный рев отца: — Милтон, подлец, стоять! Не смей этого делать! Сын с невероятной для его роста силой сдвинул ближайший к двери комод и забаррикадировал дверь, пока Бартоломью ловился в створки, яростно шипя и рыча: — Прости, отец, это для нашего же блага, — рысь прижал к себе дневник и убежал в сторону спальни с женой.***
— Кайса, собирай рысят, мы едем в город. Срочно! Белокурая рысь с заботливым зеленым взглядом выглядела испуганной: — Милтон, что происходит? — Потом, Кайса. От этого зависит наша жизнь. Объясню по дороге. Не став спорить с мужем, Кайса покорно собрала Кэтрика, Китти и малютку Поберта и последовала за мужем. Сзади, в глубине дома, раздался грохот разламываемой двери и рев: — Милтон, падла! Выбежав во двор заснеженного поместья, Милтон велел Кайсе посадить котят на заднее сиденье, пристегнуть их, после чего сесть самой в машину. И как раз вовремя — на входе показался Бартоломью: — Не смей! Даже не вздумай, Милтон! Впрочем, он опоздал. Взвигнув колесами и пробуксовав на снегу, машина Милтона сорвалась и помчалась к воротам. Выругавшись Бартоломью подскочил к своей машине и помчался следом за сыном.***
Весело насвистывая, сцинк Теодор ехал на своем верном пикапе по бульвару Фрозен-Уэй. Он не очень любил район Тундра-таун, так как начинал сразу замерзать, и ему не помогала даже теплая одежда, но ехать через заснеженные пейзажи на грузовике с работающей печкой было одно удовольствие. Но увы, в тот день произошло страшное. В какой-то момент печка перестала поддувать теплый воздух — и Теодор слишком поздно осознал, что приятное чешуе тепло заменяется на холод снаружи пикапа. В отсутствие обогрева его процессы начали замедляться, и сцинк с ужасом понял, что впадает в анабиоз. Непослушной лапой Теодор попытался реанимировать печку и вернуть тепло, но обогреватель, похоже, сломался окончательно. Поняв, что ехать дальше он не может, сцинк попытался затормозить, но непослушная лапа словно не чувствовала под собой педаль. И ровно в тот момент из-за поворота слева вылетел седан с белокурой рысью на пассажирском сидении. Сцинк из последних сил попытался нажать на тормоз — но слишком поздно. Водитель седана лишь в последнюю секунду заметил, что ему наперерез едет пикап, но успел повернуть лишь наполовину, и хромированный бампер грузовика ударился в седан со стороны правой пассажирской двери.***
Милтон плохо помнил саму аварию. Его гнало желание как можно скорее доехать до офиса крупнейшей телекомпании Зверополиса, чтобы раскрыть всю ту ложь и обман, которыми его дед кормил жителей мегаполиса в прошлом — и во что все искренне верили. Вылетевший справа пикап стал для Милтона полной неожиданностью. Всеми силами рысь пытался уйти от столкновения — но ему не хватило какой-то секунды, и удар пришелся в сторону двери Кайсы. Отпустив руль, рысь бессильно повис на ремне безопасности, пока седан, сделав кувырок через крышу, не остановился посреди перекрестка, затихнув навсегда. С трудом разлепив глаза, Милтон пошевелил лапами, чувствуя, как отзывается болью левое колено, а предплечье правой лапы было густо изрезано осколками. Бросив испуганный взгляд направо, он увидел, что Кайса смотрела на него застывшими глазами, не шевелясь. Сзади раздавался болезненный писк и плач котят — все они были живы, но Милтон схватил Кайсу за безжизненные лапы: — Кайса? Кайса! Но сколько рысь ни тряс супругу, она не отвечала ему, и стоило ему отпустил ее лапу, как она безжизненно рухнула вдоль сиденья. Вывалившись мешком из разбитого седана, Милтон с трудом встал на одну лапу и увидел, как из разбитого пикапа выпал сцинк, цепенеющий от анабиоза. В тот момент мир Милтона окончательно рухнул. Его Кайса была мертва. И ее убила рептилия. Лапы рыси схватили какой-то металлический обломок, валявшийся рядом с разбитой машиной, и он, прыгая на одной лапе рыча от ярости, бросился на сцинка с кулаками, пытаясь разбить тому голову: — Ты забрал Кайсу! Мразь! Подонок! Дальше Милтон не помнил ничего, кроме того, как его оттаскивали от виновника аварии, а он сам начал терять сознание из-за боли в колене и лапе.***
Пришел в себя Милтон лишь в больнице. Поначалу он даже не мог вспомнить, почему там оказался, но рядом с ним сидел Бартоломью. Заметив, что Милтон очнулся, отец наклонился вперед: — Ты все же выкарабкался, Милтон. Как и котята. Но Кайса погибла. Кулаки Милтона сжались, а из глаз брызнули слезы: — Кайса… Моя Кайса… Спокойным голосом отец добавил: — Как сказали полицейские, у сцинка в пикапе сломалась система обогрева, он начал впадать в анабиоз, и не смог затормозить перед перекрестком. Милтон начал метаться в постели, шипя от бессильной ярости и продолжая обильно плакать: — Мою Кайсу забрала рептилия! Чешуйчатая мразь! Казалось, что глаза Бартоломью хитро сверкнули: — А ведь я тебя просил по-хорошему, Милтон. Тебе нужно было просто отдать дневник. И ты бы сейчас сидел дома, обнимал Кайсу и радовался жизни. А теперь ты лишился жены и едва не потерял котят. А все ради чего? Ради того, чтобы поиграть в никому не нужное благородство? Ты сам увидел — рептилии ненадежны. Им не место в Зверополисе. И это знание стоило жизни Кайсе. Какую еще цену ты готов заплатить, чтобы осознать очевидное, Милтон? Сын ничего не ответил, глядя в потолок пустым зареванным взглядом. Но Бартоломью точно знал — когда его сын поправится, он точно не поедет раскрывать секреты Эбенезера Рысевича. И в этом отец семейства был уверен твердо.
