Obsessed by Desire

Стены школьного спортзала, выкрашенные в унылый, грязно-бежевый цвет, казалось, медленно сдвигались с каждым вдохом, стремясь раздавить его в пыль. Воздух был спертым, пропитанным запахом пота и старого дерева. Нил увеличил скорость на беговой дорожке до абсолютного предела, до отметки, которая заставляла приборы предупреждающе пищать. Его ноги превратились в размытое пятно, дешевые кроссовки с остервенением вбивались в движущееся полотно, а легкие начали гореть так, словно он вдыхал не воздух, а раскаленный песок или стеклянную пыль. Он бежал, пока перед глазами не поплыли черные пятна, пока пот не стал заливать глаза. Он бежал от самого себя, от тишины в собственной голове, которая после месяца игнора Эндрю стала оглушительной. Он записывался на каждую дополнительную тренировку, оставался в зале до самого закрытия, пока вахтер не начинал злобно стучать ключами по косяку. Он доводил свое тело до полного изнеможения, когда мышцы отказывались подчиняться, а сознание уплывало в серый туман. Он выжимал из своей плоти последние силы, надеясь, что если мышцы будут выть от напряжения, то этот внутренний крик заглушит ту тишину, что воцарилась внутри. Он мечтал упасть замертво прямо на паркет, чтобы усталость стала настоящей, окончательной. Небытием. Но это не работало. Совсем. Это была «здоровая», правильная боль. Социально одобряемая. Боль, за которую тренеры хлопают по плечу, кричат «Молодец, Джостен, так держать!» и ставят в пример менее усердным. Боль, после которой чувствуешь усталую удовлетворенность, а не опустошенность. А Нилу нужно было не это. Ему была жизненно необходима та самая, почти публичная агония, которая не возвышает, а ставит на колени, ломает гордость. Ему нужен был элемент чужой, доминирующей, неоспоримой власти — той самой воли Эндрю Миньярда, которая ломала его собственную, как спичку, и делала это с наслаждением. Когда спортзал окончательно перестал давать даже иллюзию облегчения, Нил опустился до мелких актов самоповреждения. В запертой на ключ ванной комнате, под монотонный, убаюкивающий шум бегущей из крана воды, он до белизны костяшек сжимал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пока не выступали капли крови. В полумраке, при свете уличного фонаря, он прижимал острое лезвие от точилки для карандашей к внутренней стороне предплечий, затаив дыхание и вглядываясь в собственную кожу, в синеватые прожилки вен. Но всё это было жалкой, дешевой пародией. В этой одинокой, самопричиненной боли не было того опьяняющего коктейля из адреналина, страха и странного доверия. Не было того упоительного, греховного чувства унижения и абсолютной осознанности — того, что тебя видят в самом низком твоем проявлении и принимают это. Не было дыхания Эндрю рядом. Не было его. Одинокая боль оказалась пресной, скучной и бесплодной. В ней отсутствовало главное — ледяное, пугающее, всепоглощающее присутствие Другого. Человека, который, казалось, знал каждый его нерв, каждую слабость, каждую потайную дверцу в его душе лучше, чем он сам. Нил наконец осознал это с ясностью: дело было не в физических ощущениях как таковых. Ему была жизненно необходима именно сила Эндрю, его статус «монстра», его подавляющая, тираническая личность. Ему нужно было, чтобы именно Эндрю знал, каков Нил на самом деле — сломленный, дефектный, испорченный и отчаянно нуждающийся в тугом поводке, чтобы не слететь с катушек окончательно. Эндрю Джозеф Миньярд, сам того не ведая, стал его якорем в бушующем море собственного сознания. Его мучитель превратился в единственный твердый, неоспоримый ориентир в реальности, которая без него казалась серой, плоской, двухмерной и бессмысленной. Нил начал скучать по его жестокости так остро и физически, как утопающий скучает по воздуху, раздирая в клочья собственные легкие в последней, судорожной попытке сделать вдох.

𓄧𓄧𓄧

Прошел месяц. Тридцать долгих дней тотального отчуждения, которые ощущались как затянувшаяся, изощренная средневековая пытка. Напряжение между ними стало осязаемым объектом в школьном пространстве. Оно вибрировало в воздухе классных комнат, как статическое электричество перед сокрушительной грозой, щекотало кожу всем, кто оказывался рядом, когда они нечаянно пересекались. Они сталкивались в тесных, переполненных коридорах, сидели в одном кабинете литературы на расстоянии двух парт, связанные теперь общим грязным, запретным секретом, который тяжелым надгробным камнем лежал между ними. Эндрю внешне выглядел безупречно спокойным. Он двигался с той же ленивой, хищной грацией гепарда, транслируя всему школьному миру ледяную уверенность в том, что он восстановил контроль, навел порядок в своем внутреннем хаосе. Он явно считал, что одержал безоговорочную победу: поставил «фрика» на место, исцелил патологическую ситуацию целебной силой своего безразличия и окончательно стер Нила Джостена из своей жизни. Эндрю свято верил, что он вылечил и его, и себя. Нил же чувствовал, что медленно, но верно разлагается заживо. Не от ран или побоев, а от удушающей, бесконечно давящей скуки так называемой «нормальной» жизни. Существование без этих острых ощущений, без этого опасного, головокружительного танца на самом краю пропасти, потеряло всякие краски, запахи и вкусы. Еда стала безвкусной, как бумага, сны — блеклыми и бессюжетными, а люди вокруг — картонными, плоскими декорациями в убогой пьесе, на которую он был обречен ходить каждый день. Он дошел до той критической точки отчаяния, где обычный страх исчезает окончательно, испаряясь, и оставляет после себя только холодную, кристально чистую, почти металлическую решимость. Если Эндрю не хочет продолжать их игру добровольно, если он возомнил себя святым спасителем и решил «исцелять» своим игнором — Нил заставит его передумать. Силой. Провокацией. Любой ценой. Он больше не собирался просить, умолять или ловить взгляд. Он больше не собирался быть пассивным получателем внимания. Он собирался взять то, что, как он чувствовал, принадлежало ему по праву этой извращенной, но единственно настоящей связи. Если Эндрю не хочет быть его палачом по доброй воле, Нил сделает так, что у блондина просто не останется выбора. Он вырвет это внимание, этот контакт, даже если для этого придется сжечь все мосты, разбить все зеркала.

𓄧𓄧𓄧

Вечер в комнате общежития тянулся мучительно медленно и вязко, словно разлитая по столу густая, темная патока. В воздухе висел запах остывшего кофе, дешевого табака и того непередаваемого аромата затхлости, который всегда живет в помещениях. Эндрю сидел на широком подоконнике, одна нога подтянута к груди, подбородок лежит на колене, другая нога свисает вниз, раскачиваясь в такт мелодии, играющей в его голове. Он смотрел в окно на ночной кампус, где редкие желтые фонари выхватывали из темноты пустые асфальтовые дорожки, голые деревья и силуэты далеких корпусов. Глубокий вдох, пауза, медленный выдох тонким, ровным кольцом дыма. Для него мир снова становился плоским, предсказуемым и простым. Он вернул себе статус. Он вернул себе абсолютную власть, просто выставив между собой и Нилом ледяной, непроницаемый щит полного безразличия. Нил стоял у двери, прислонившись к косяку, его фигура почти полностью растворялась в глубоких тенях, которые отбрасывала единственная настольная лампа. Он наблюдал за тем, как серо-голубой дым медленно растворяется в спертом воздухе комнаты, и чувствовал, как внутри него что-то окончательно перегорает, ломается с тихим, но отчетливым щелчком. Месяц самоконтроля, месяц изнуряющих, бессмысленных тренировок и этой мертвой тишины выжгли в нем всё человеческое, все условности и страхи, оставив только одну пульсирующую, как открытая, незаживающая рана, нужду. Голод. Он сделал первый шаг, оттолкнувшись от косяка. Старый пол под ногами не скрипнул, но Эндрю всем телом подобрался, напрягся, словно крупный хищник, почуявший на своей территории чужака, нарушителя границ. Он не обернулся, но его спина стала прямой и жесткой. — Ты думаешь, что вылечил меня, своим благородным молчанием, — голос Нила разрезал тишину комнаты, как тупое, ржавое лезвие. — Думаешь, если перестанешь меня замечать, если перестанешь ловить взгляд, даже перестанешь наносить удары, я вдруг очнусь, протру глаза и стану «нормальным»? Превращусь в такого же скучного и пустого человека, как все остальные обитатели этого бетонного здания? Эндрю даже не повернул головы. Только кончики его длинных пальцев, сжимающие белый фильтр сигареты, едва заметно дрогнули, сбрасывая пепел прямо на подоконник. — Мне глубоко насрать, нормальный ты или нет, Джостен, — отозвался он холодным тоном, будто читал инструкцию. — Я просто перестал инвестировать свое время и энергию в проект, который не приносит мне удовольствия и только раздражает. Ты не стоишь усилий. Ты — переработанный мусор. — Врёшь, — Нил подошел вплотную, входя в его личное пространство, нарушая ту невидимую, но священную границу, которую Эндрю мысленно вычертил между ними за этот месяц. — Тебе нравится эта власть. Тебе нравится знать, что каждое твое слово, каждый жест, каждый взгляд — это мой кислород, смысл моего существования. Но сейчас ты боишься. Ты боишься не меня, Эндрю. Ты боишься того, что тебе это нравится слишком сильно. Ты боишься, что быть моим богом — это единственная роль, которой ты по-настоящему живешь. Эндрю медленно, с тягучей зловещей угрозой повернул к нему лицо. Его светлые волосы падали на лоб, а глаза в полумраке казались почти черными, бездонными колодцами. — Ты играешь с огнем, Джостен, — предупредил он почти шепотом, и в этом тихом шипении послышался отчетливый скрежет металла. — И ты слишком близко, опасно близко подошел к краю. Отойди. Нил не отступил. Напротив, он подался вперед еще на несколько дюймов, пока их лица не оказались в опасной близости. Он видел, как расширились зрачки Эндрю, и чувствовал, как по его собственной коже, от шеи до поясницы, пробегает первая за долгое время живая, жгучая искра настоящего адреналина. — Так сожги меня, — выдохнул Нил прямо ему в губы, чувствуя на своем лице тепло его дыхания, смешанное с запахом табака. — Потому что эта тишина, это безразличие убивает меня быстрее, чем ты когда-либо смог бы своими руками. Мне не нужна твоя жалость, Эндрю. Мне не нужно твое фальшивое и лицемерное «милосердие». Мне нужен ты. Любой. Злой, жестокий, неконтролируемый, настоящий. Даже такой, какой ты есть сейчас — напуганный собственной силой. Он специально, с откровенным вызовом задел плечом руку Эндрю, лежащую на колене, провоцируя ответную реакцию, физический контакт. Он жаждал, ждал, молился о вспышке. Он хотел, чтобы эта натянутая до звона в ушах струна наконец лопнула, даже если она рассечет его самого пополам. Эндрю замер на секунду, словно в него ударила молния. Затем он медленно, с преувеличенной аккуратностью затушил сигарету о подоконник, вдавливая тлеющий окурок с такой концентрацией силы, будто хотел проткнуть насквозь. Напряжение в комнате сгустилось, стало плотным, как смола, тяжелым, как вода на большой глубине. Нил видел, что одних слов уже недостаточно. Эндрю был гроссмейстером самообладания, непревзойденным стратегом, когда дело касалось эмоциональных провокаций и психологических игр. Чтобы победить его, сломать эту броню, нужно было действовать иначе. Нужно было выбить почву у него из-под ног самым примитивным способом. Нил сделал последний, решающий шаг, сокращая дистанцию между ними до нуля. Он поднял руку. Медленно, нарочито, давая Эндрю каждую долю секунды на то, чтобы перехватить его запястье, ударить, оттолкнуть, вышвырнуть за дверь. Но Эндрю не шелохнулся. Он замер, как затаившийся, загипнотизированный хищник, наблюдая за каждым движением руки Нила с пугающим, неотрывным прищуром. Пальцы Нила коснулись черной, плотной повязки на левой руке Эндрю. Это была святая святых, запретная территория, закрытая для всех живущих, табу. Под ней, как знал Нил, скрывались старые шрамы и тайны, к которым никто не имел доступа. Кроме этого, там были ножи и какой-то из них мог оказаться сейчас в его животе, например. — Посмотри на меня, — прошептал Нил. — Ты думаешь, что всё контролируешь? Что ты заперт в своей неприступной, ледяной крепости и в полной безопасности? Не дожидаясь ответа, Нил резко рванул свою руку вверх, нагло и бесцеремонно нарушая физическую неприкосновенность Эндрю, то самое право на дистанцию, которое тот боготворил. Он прижал свою раскрытую ладонь прямо к его груди, чувствуя сквозь тонкую ткань черной футболки бешеное, тяжелое, учащенное биение сердца. Оно колотилось с такой силой и скоростью, что это совершенно не соответствовало спокойному, даже сонному выражению его лица. — Ты такой же сорванный, как и я, — выплюнул Нил, переходя на ядовитый шепот. — Ты хочешь этого. Ты хочешь сломать мне ребра прямо здесь, на этом подоконнике. Ты хочешь услышать, как они хрустнут. Хватит притворяться, что ты выше своих животных инстинктов. Хватит лгать самому себе. Эндрю молчал, но Нил кожей чувствовал, как все пространство вокруг них начинает вибрировать, гудеть от сдерживаемой, копящейся ярости, вот-вот готовой вырваться наружу. Воздух стал обжигать легкие. Тогда Нил, доведенный до отчаяния этой тишиной, пошел на крайность, на последнюю, отчаянную провокацию. Он схватил Эндрю за подбородок своими пальцами, заставляя его смотреть прямо в свои расширенные, безумные зрачки, и накрыл его губы своими в грубом, отчаянном, неистовом поцелуе. Нил буквально впился в него, чувствуя на языке горьковатый вкус табака, мяты и чего-то еще, сугубо миньярдовского. Он кусал, давил, вторгался, ждал взрыва. Он всем своим существом ждал расплаты. Ждал, что сейчас пальцы, эти длинные, цепкие, смертоносные пальцы, сомкнутся на его горле, перекроют воздух и отшвырнут его через всю комнату. Он жаждал этого — сокрушительной силы, знакомого удушья, той боли, что возвращала всему четкие границы и на время заглушала хаос в его голове. Он хотел, чтобы его швырнули, ударили, прижали к полу — сделали что угодно, лишь бы это было ощутимо и жестоко. И руки Эндрю действительно сжались. Но не на его шее. Они вцепились в затылок, пальцы, холодные и сильные, как стальные прутья, схватили пряди рыжих волос у самых корней и дернули на себя. Боль вспыхнула острой, жгучей волной, расползаясь по коже головы.  Сила, с которой Миньярд оттянул его голову назад, заставила хрустнуть позвонки. Нил захлебнулся внезапным вдохом, его глаза, широко раскрытые, встретились с ледяным, обезумевшим от ярости взглядом Эндрю. Тот был так близко, что Нил видел каждую ресницу, каждую микроскопическую трещинку на его губах. — Ну ты и сука, — прошипел Эндрю, и его голос был низким, хриплым, что захватывало дух. — Вечно крутишься под ногами. Не даешь ни секунды покоя. Даже, когда тебя нет рядом. Я тебя ненавижу. И прежде чем Нил успел что-то понять, ощутить или ответить, Эндрю снова набросился на его губы. Губы Эндрю были жесткими, зубы стучали о зубы, язык был грубым и требовательным, выжигающим изнутри весь воздух, весь протест. Нил ответил с той же яростью, кусая в ответ, чувствуя на языке привкус крови — чьей, он не знал. Затем Эндрю резко сорвался с подоконника, на котором сидел, и в следующее мгновение мир Нила перевернулся. Он оказался на его месте, прижатым спиной к ледяной, бездушной поверхности окна. Холод мгновенно просочился сквозь тонкую ткань его футболки, создавая контраст с пылающей кожей. Одна рука Эндрю — та самая, что только что держала его за волосы — пригвоздила оба его запястья к стеклу над головой одним властным движением. Стальная хватка, не оставляющая надежды на сопротивление. Свободная рука скользнула под его футболку, ладонь, горячая и шершавая, легла плашмя на его живот. Пальцы провели по старым, тонким шрамам. Эндрю сглотнул. Он отстранился на дюйм, и в его глазах мелькнула тень чего-то, похожего на попытку мысли. Попытку обдумать это безумие, остановить все, взять под контроль. Но разум был затуманен. Затуманен этим всепоглощающим, токсичным магнетизмом, что исходил от Нила.  Его пальцы, работавшие с безжалостной эффективностью, расстегнули джинсы Нила и одним резким движением стянули их вниз вместе с боксерами, обнажая кожу, покрытую мурашками от холода и ожидания. Он проделал то же самое с собой, лишь слегка спустив собственную одежду, освобождая только самое необходимое. Никаких нежностей, никаких прелюдий. Он плюнул в свою ладонь, провел мокрой рукой между ягодиц Нила, намочив слюной вход. Плюнул еще раз, уже на свой член, смазал его. И вошел. Вошел резко, глубоко, одним твердым движением, не давая телу под ним ни секунды, чтобы привыкнуть, приспособиться, смягчить удар. Нил вскрикнул — коротко, резко, не от боли, хотя боль была, острая и обжигающая. Он вскрикнул от шока. От переизбытка ощущений, которые обрушились на него лавиной: леденящий холод стекла за спиной, жгучая, растягивающая полнота внутри, стальная хватка на запястьях, тяжелое дыхание Эндрю у его виска. И сквозь весь этот хаос пробивалось одно ясное, победоносное знание: ему это нравилось. Ему это было нужно. Больше, чем воздух. Толчки были сильными, безжалостными, выбивающими дух. Каждым движением Эндрю словно вбивал его в оконную раму. Лопатки Нила с глухим стуком ударялись о стекло, и оно звенело тонко, жалобно. Деревянная рама под ним поскрипывала и стонала, угрожая развалиться под этим напором. Контраст температур сводил с ума: обжигающий жар внутри и леденящий холод снаружи, и он застревал где-то посередине, разрываемый на части. Через несколько минут боль притупилась, растворилась, превратилась во что-то иное. Нил чувствовал только нарастающее, всепоглощающее наслаждение, клубящееся внизу живота и растекающееся по всему телу. Пальцы свободной руки Эндрю, недовольные просто лежать на его животе, начали свое путешествие. Они впивались в бедра Нила, оставляя на коже белые, а затем мгновенно краснеющие отпечатки. Поднимались по боку, к ребрам, к груди. Касались основания шеи, сжимаясь так, как будто все еще искали место для удушения, но не решаясь перейти последнюю грань. Везде, где они касались, оставались следы — метки, которые будут ныть и синеть еще долгие дни, свидетельства этой ночи. Сам Эндрю молчал, если не считать тихих, сдавленных стонов, которые он глушил, прижимаясь лицом к шее Нила. Эти звуки, вырывавшиеся из его рта, были для Нила слаще любой похвалы. Губы Эндрю обжигали кожу на его шее — влажные, горячие, целуя и оставляя следы после себя. Нил понимал, что вся его шея завтра будет покрыта алыми пятнами. Но кого это когда-либо останавливало?  И тогда он почувствовал зубы. Острые, точные, впивающиеся в чувствительную кожу изгиба между шеей и плечом. Острая, яркая боль пронзила его, и он невольно вскрикнул, прикусив собственную губу до крови. Да. Вот оно. То, чего он хотел с самого начала. Боль, чистая, неоспоримая, дарованная Эндрю. Слезы брызнули у него из глаз, но он зажмурился, растворяясь в этом чувстве. Эндрю, казалось, потерял последние остатки контроля. Он вдалбливал Нила в раму с новой, почти звериной силой, его движения стали порывистыми, неритмичными. И сквозь прерывистое дыхание, сквозь стиснутые зубы, на ухо Нилу он выдыхал слова — не страсти, а той самой ненависти, что двигала им с самого начала. Каждое слово было грубым, оскорбительным, и каждое падало прямо в душу Нила, смешиваясь с наслаждением и болью в один непередаваемый, опьяняющий коктейль. Это было признание. Самое честное, на которое был способен Эндрю. Их кульминация настигла почти одновременно, как будто они, наконец, синхронизировались в этом последнем, отчаянном рывке. Эндрю, перед самым пиком, снова впился губами в губы Нила, заглушая стоны своими губами, стирая границу между ними в этом последнем спазме.  Когда все стихло, осталось только тяжелое, хриплое дыхание в ледяном воздухе у окна. Эндрю, обмякнув, все еще держал его, его лоб уткнулся в плечо Нила. Нил, прижатый к холодному стеклу, весь в синяках, засосах, в поту и липкой сперме, медленно открыл глаза и повернул голову. В отражении в темном окне он видел смутные очертания их сплетенных тел.  Он был счастлив. Пусть израненный, униженный, ненавидимый. Но он вернул свой якорь. 

𓄧𓄧𓄧

На следующее утро школа встретила их привычным, оглушительным хаосом — криками в коридорах, скрипом маркеров по доске, запахом чистящих средств и вчерашней пиццы из столовой. Для всех это был самый обычный, ничем не примечательный вторник. Для Нила каждый шаг, каждое движение было физическим, мучительным напоминанием о реальности прошлой ночи. Тело ныло, как после серьезной аварии, мышцы протестовали при малейшей нагрузке, а под слоем одежды, на самых сокровенных местах, горели и пульсировали свежие отметины — синяки, ссадины, следы зубов. Но та мертвая, гнетущая тишина внутри него больше не была абсолютной. Ее заполнил низкий, постоянный гул — отголосок того землетрясения. Эндрю шел впереди, как обычно, отгородившись от мира черным капюшоном, наброшенным на голову, руки глубоко в карманах узких джинсов. Никаких взглядов назад, никаких намеков, кивков, жестов. Никаких внешних признаков того, что прошлой ночью в комнате общежития он терял рассудок и контроль, что между ними произошло что-то, навсегда меняющее правила игры. Они сидели на задней парте в кабинете физики — их негласная, завоеванная территория, крепость в море чужих, безразличных лиц. Эндрю методично, с монотонной точностью крутил в пальцах металлическую ручку, глядя в пыльное окно на хмурое небо. Его лицо было бледным, как бумага, а под глазами залегли глубокие, синеватые тени, словно он не спал всю ночь (что, в общем-то, было недалеко от истины). Вчерашняя ночь для него была не триумфом, а катастрофической, роковой ошибкой, крушением всех тщательно выстроенных стен, возвращением в ту самую пропасть, из которой он так отчаянно пытался выбраться. — Ты не перевернул страницу учебника уже как десять минут, — не глядя на него, бросил Эндрю сквозь зубы. Голос был ровным, сухим, безжизненным, как у диктора, зачитывающего сводку погоды. — Если не собираешься работать, хотя бы сделай вид, для приличия. — Мне тяжело дышать, сидя прямо, — честно, без утайки ответил Нил шепотом, наклоняясь к нему. — Ребра. И воротник давит на… на шею. Нил потянулся к шее, инстинктивно желая ослабить давление ткани на свежие следы, но рука Эндрю резко, как пружина, перехватила его запястье под столом. Пальцы были ледяными, сухими и невероятно сильными. — Не трогай, — отрезал он тихо, но так, что каждое слово врезалось в сознание, как гвоздь. — Если кто-то увидит эти следы, если начнут задавать вопросы… — Никто не смотрит на меня, Эндрю, — прошептал Нил, пытаясь высвободить руку. — Я для них — пустое место. — Все всегда смотрят, — Эндрю резко повернул к нему голову. В его глазах, обычно таких пустых, теперь бушевала затаенная, направленная внутрь ярость — ненависть к самому себе, к своей слабости. — Особенно теперь. Ты выглядишь как человек, которого всю ночь пытали в подвале. Твои движения скованные, ты морщишься. Поправь одежду, чтобы закрыть шею, и замолчи до конца урока. На большой перемене, когда толпа несущихся в столовую учеников толкнула Нила в узком коридоре прямо по ушибленным ребрам, Эндрю среагировал мгновенно, с той самой неконтролируемой скоростью, которая выдавала его истинное состояние. Он не помог Нилу подняться, не протянул руку — это было бы слишком явно, слишком по-человечески. Но он замер на месте и посмотрел на виновника — здорового парня из футбольной команды — таким ледяным, обещающим немедленную и мучительную смерть взглядом, что тот побледнел, замер на месте и едва не лишился чувств от чистого, первобытного страха. — У тебя есть глаза, так? — Начал Эндрю, — если ты не начнёшь ими пользоваться, то я тебе их вырву нахуй. Не смей трогать Джостена, он — моя игрушка, и только я имею право его бить. Я переломаю все кости тому, кто хотя бы пальцем прикоснется к нему. Парень лишь кивнул, извинился и пошёл прочь. — В туалет. Первый этаж, угловой. Сейчас же, — скомандовал Эндрю, проходя мимо Нила, даже не замедляя шаг. Приказ был отдан так тихо, что услышал только тот, кому он предназначался. Через пять минут они были там, запершись изнутри на кривую щеколду. Эндрю, не говоря ни слова, грубо задрал толстовку и футболку Нила. Его челюсть была сжата так сильно, что на скулах заиграли резкие желваки при виде багровых пятен на бледной коже ребер — последствий его же собственной ярости. Он достал из кармана тюбик мази — видимо, купил ее в аптеке первым делом утром, по дороге в школу, и это действие, эта забота были для него, возможно, самым унизительным признанием поражения. Его пальцы, наносящие лекарство на синяки, едва заметно, но неудержимо дрожали. — Ты ненавидишь это, — прошептал Нил, глядя на его макушку, на золотистые пряди волос. — Ненавидишь то, что это произошло. Что ты это допустил. Эндрю резко поднял глаза. В них была гремучая, взрывоопасная смесь чистого отвращения к самому себе и непреодолимого, магнитного влечения, против которого он был бессилен. — Я ненавижу тебя, Джостен, — выдохнул он, и в его голосе не было лжи. — До смерти ненавижу. За то, что ты заставил меня это сделать. За то, что теперь ты знаешь, что ты — моя самая большая, самая позорная, самая опасная слабость. Сейчас выслушай и запомни: до конца этого дня ты для меня — пустое место, призрак. Если подойдешь ко мне ближе чем на три фута, если заговоришь со мной без крайней необходимости, я ударю тебя при всех. И на этот раз, клянусь, никакого удовольствия для тебя не будет. Только боль. Понял? Оба они прекрасно понимали, что это — ложь. Отчаянная, жалкая попытка восстановить хоть какие-то рубежи, пока еще не поздно. Эндрю закончил с мазью, резко опустил футболку Нила, вытер руки о его джинсы и вышел из туалета, хлопнув дверью так, что та задрожала. Нил остался один в кафельной, пахнущей хлоркой клетке, вдыхая странную смесь запахов мази, табака и вины. Он знал: Эндрю может строить новые стены, возводить бастионы и рвы сколько угодно, но теперь они оба знали правду. Они знали, с каким оглушительным, сладким грохотом эти стены рушатся от одного прикосновения, от одного поцелуя, от одного взгляда.

𓄧𓄧𓄧

Дорога от школы до их общежития занимала от силы десять минут неспешной ходьбы, но сегодня Эндрю молча сел в свою черную, идеально чистую «Мазерати» и ждал, пока Нил сядет на пассажирское сиденье. Эндрю вел машину молча. Его руки сжимали руль так сильно, что кожа на руле скрипела, а костяшки побелели, спина оставалась прямой, а взгляд был намертво пригвожден к серой, мокрой ленте асфальта, по которой он вел машину с машинной точностью. Это была та самая, знакомая и пугающая дисциплина — последняя, отчаянная броня, которую он выстраивал вокруг себя каждый раз, когда его внутренний, хрупкий механизм давал сбой и шестеренки начинали крошить друг друга в кровавое месиво. Когда они затормозили у облупившегося кирпичного здания общежития, Эндрю не выключил мотор. Машина продолжала мелко вибрировать, и этот низкочастотный звук только подчеркивал оглушительный гул в голове Нила. — Выходи, — коротко бросил Эндрю. Он смотрел прямо перед собой. Нил не шелохнулся. Он чувствовал, как тишина между ними раздувается, становится плотной, взрывоопасной, как газ в замкнутом помещении. — Ты собираешься игнорировать меня до конца жизни или только до завтрашнего утра? — тихо спросил он, нарушая тягостное молчание. Эндрю медленно, словно преодолевая сопротивление невидимых, но стальных тросов, повернул к нему голову. Его лицо в холодном, мертвенном свете приборной панели казалось не живым, а маской из гипса, бледной и безжизненной, а глаза — совершенно пустыми, лишенными даже привычной, защитной насмешки или злорадства. — Ты действительно не понимаешь, что произошло, да? — его голос был пугающе тихим, ровным, лишенным каких-либо интонаций. — Ты думаешь, раз ты сам этого просил, раз это было «по согласию», то всё в порядке, игра продолжается на новых условиях. Но сегодня в школе, когда ты морщился каждый раз, садясь на стул, когда я видел, как ты инстинктивно прикрываешь рукой бок… я видел не тебя. Я видел себя. Того, семилетнего себя, того мальчишку, который не мог защититься, который был слабым, уязвимым, который позволял другим причинять себе боль. — Он крепче сжал кожаную оплетку руля, так что костяшки пальцев выступили наружу, став похожи на острые, белые камни. — Я весь день чувствовал на руках, на губах, в ноздрях вкус и запах твоей кожи, Джостен. И каждый раз, когда какой-нибудь идиот в коридоре случайно задевал тебя плечом, мне хотелось вырвать ему хребет голыми руками. Не потому что он тебя тронул. А потому что я чувствовал себя так, будто я… — он осекся, подбирая слова. — Будто я снова теряю контроль над реальностью. Будто я становлюсь тем, кого всегда презирал и боялся больше всего на свете. Палачом. Насильником. Монстром, которого нельзя контролировать. — Это не потеря контроля, Эндрю, — Нил подался чуть ближе, и Эндрю тут же напрягся всем телом, превращаясь в натянутую до предела, звенящую стальную струну, готовую лопнуть. — Это просто то, кто мы есть. Мы оба — катастрофы, сломленные вещи. И мы нашли друг друга в этом обломочном поле. Разве это не лучше, чем быть одному? — Нет, — отрезал Эндрю, и в его голосе прорезалась холодная и острая сталь. — Вчера это была не «катастрофа», не «судьба». Это был срыв. Опасный срыв. И я ненавижу, ненавижу каждой клеткой то, что ты заставил меня это почувствовать. Я ненавижу, что ты сейчас сидишь здесь и смотришь на меня своими безумными голубыми глазами так, будто я совершил какой-то подвиг, будто я дал тебе то, о чем ты мечтал. Ты поощряешь монстра во мне, Нил. Ты кормишь его, и он растет. Но я не хочу быть ненормальным. Не таким. — А я? Разве я нормальный? Мы оба... — Заткнись. Иди в комната, Джостен, — перебил его Эндрю, закрывая тему раз и навсегда. Его голос был хриплым от напряжения. — Я не хочу тебя видеть. Мне нужно проветрить голову, мне нужно остаться одному, прежде чем я снова окажусь с тобой в одном замкнутом пространстве. Иначе я не ручаюсь за целостность комнаты и за твою собственную. — Ты вернешься? — Нил уже открыл дверь, почувствовав на лице холодный вечерний воздух, но замер, обернувшись, держась за ручку. Эндрю закрыл глаза и откинулся на кожаную спинку сиденья. Его губы дрогнули в подобии горькой, изломанной, безрадостной ухмылки. — К сожалению для нас обоих, мне больше некуда идти. Это мой дом тоже, как ни прискорбно. Уходи. Нил вышел на холодный, темный тротуар. Как только дверь пассажира захлопнулась с глухим, окончательным щелчком, Эндрю снова тронул с места, и двигатель взревел, заглушая все остальные звуки. Он не уехал сразу — он просто сидел там, в темноте салона, прижимая ладони к лицу, к глазам. В свете тусклого, мигающего уличного фонаря Нил, стоя у входа, видел сквозь стекло, как вздрагивают его плечи, как сжимается его фигура. Через несколько минут машина резко, с визгом шин сорвалась с места, оставив после себя только едкий дым и горький запах жженой резины, медленно растворяющийся в холодном ночном воздухе.

𓄧𓄧𓄧

Нил сидел на холодном кафельном полу кухни, привалившись спиной к гудящей и вибрирующей дверце холодильника. В доме было темно и пусто; только мертвенный, синеватый свет уличного фонаря пробивался сквозь щели в жалюзи, нарезая пространство на узкие, полосатые тени. Каждый шорох за окном — шелест голых веток на ветру или далекий, заглушенный гул чужого мотора — заставлял Нила вздрагивать, сердце сжиматься в груди. Тело ныло единой, сплошной, пульсирующей болью — тупая, глухая ломота в ребрах напоминала о каждом резком движении Эндрю, о каждой его вспышке ярости, и эта боль была сейчас единственным, что удерживало его от полного, окончательного падения в бездну апатии и отчаяния. Она была доказательством. Доказательством того, что это было реально. Эндрю не было три часа. Три долгих, бесконечных часа, которые Нил провел, сидя на полу, считая удары собственного сердца, прислушиваясь к скрипу ступеней на лестнице и понимая, что это не его шаги. Дверь в комнату открылась внезапно, без предупреждения, дверь не была заперта на ключ. Нил не пошевелился, даже когда тяжелые шаги раздались в прихожей, и знакомый запах — кожа, холодный воздух, табак — ворвался в комнату. Эндрю вошел в гостиную небрежно, почти шумно, словно намеренно хотел разрушить давящую тишину. Он прошел прямо на кухню, не снимая своей черной кожаной куртки, и с силой, раздраженно ударил по выключателю. Резкий, слепящий свет болезненно ударил Нила по глазам, заставив его зажмуриться. Эндрю выглядел не просто уставшим — он выглядел взвинченным до предела, на грани срыва. Его зрачки были неестественно расширены, темные круги под глазами стали еще глубже, а от его одежды исходил тяжелый, удушливый шлейф сигаретного дыма, смешанный с едким, приторно-сладким, дешевым ароматом чужого мужского парфюма. Нил узнал этот запах. Это был Роланд. Не глядя на рыжего, Эндрю подошел к раковине, рванул кран, пуская ледяную воду, и начал остервенело, до красноты, до боли тереть руки куском мыла, как будто пытался содрать с них кожу. — Я был в «Райских сумерках», — бросил он через плечо, не оборачиваясь. Голос звучал хрипло, как треск ломающегося под ногами льда. — Пытался прогнать тебя. Из своей головы, из-под кожи, из памяти. Стереть. Вернуть всё как было. Нил сглотнул ком в городе, чувствуя, как в его груди разливается жгучий укол ревности, страха и странного торжества. — Получилось? — спросил он тихо, почти не надеясь на ответ. Эндрю выключил кран с такой силой, что металлический смеситель жалобно звякнул, ударившись о раковину. Он медленно повернулся, опершись мокрыми, пунцовыми от ледяной воды и грубого трения руками о край стола. — Нихера не получилось, — выплюнул он, и в этом грубом, отчаянном слове было всё его смятение, весь его ужас. — Я поехал к Роланду. Думал, что раз уж я уже спал с ним десятки раз до тебя, что это была просто механика, просто разрядка, то всё магическим образом вернется на свои места. Что механика тела, привычка, победят этот бред в голове. Что я снова стану тем нормальным, бесчувственным, контролирующим всё ублюдком, которым был до того, как ты въелся мне в мозг, под кожу со своим злоебучим «сожги меня» и своими сумасшедшими глазами. Эндрю сделал шаг вперед, нависая над сидящим на полу Нилом, и тот увидел в его глазах пугающую, бездонную пропасть — смесь чистой, неконтролируемой ярости и глубокого, болезненного, физиологического отвращения к самому себе. — Это было мерзко, Нил. Омерзительно. Стоило ему прикоснуться ко мне, как мне захотелось содрать с него кожу, вырвать ему глотку. Я закрывал глаза и видел только тебя. Видел то, как ты смотрел на меня тогда — с этой твоей безумной, неземной благодарностью, с обожанием. Я представлял твое лицо, твое рваное, прерывистое дыхание, твои руки, цепляющиеся за мои плечи... я видел тебя под собой так четко, так ярко, что Роланд превратился в ничто, в бледную, безвкусную тень. — Эндрю резко, почти падая, опустился на корточки перед ним, так что их колени почти врезались друг в друга. Он схватил Нила за воротник растянутой футболки, дергая на себя, заставляя смотреть в глаза. — Я пытался заменить тебя другим телом, другим человеком. Но на его месте в моей голове был только ты. Везде был только ты. Каждое его движение, каждый стон казались мне жалкой, убогой пародией. Ему не хватало твоей отчаянности, твоего безумия, твоего огня. Ему не хватало того, как ты задыхаешься и хрипишь, когда я сжимаю ладонь на твоем горле, но не до конца, оставляя тебе глоток воздуха, глоток жизни. Ему... мне не хватало тебя. — Эндрю зажмурился, с силой, почти больно упираясь своим горячим, влажным лбом в лоб Нила. Его дыхание было прерывистым, неровным, обжигающе горячим. — Ты испортил меня, Джостен. Ты сломал мой механизм, мою защиту. Теперь мне мало просто секса, мало просто физической разрядки, мало просто власти над кем-то. Мне нужно это чертово, неконтролируемое безумие, этот взрыв, который происходит только с тобой. Мне нужно, чтобы это был ты — и только ты — кто подставляет под мои удары свои рёбра, под мои поцелуи свои губы, под мою ярость свое хрупкое, сломанное тело. Нил медленно, преодолевая дрожь во всем теле, поднял руку. Его пальцы дрожали, когда он все же, осторожно, как к дикому зверю, коснулся щеки Эндрю. Кожа под его пальцами была ледяной, почти неживой, влажной от пота или, возможно, слез. — Тебе не нужно никого искать на стороне, чтобы наказать себя или меня, Эндрю, — прошептал он, его голос был тихим, но твердым. — Я здесь. Я всегда здесь. И я никуда не уйду. Даже если ты сам захочешь меня выгнать. Эндрю открыл глаза. В них больше не было привычного льда, высокомерной насмешки или холодного расчета. Теперь это была выжженная, бескрайняя, пустая пустыня, в которой Нил Джостен был единственным живым, дышащим, настоящим существом. — Я ненавижу тебя за это, — глухо, сдавленно повторил он, но на этот раз не отстранился, не отпрянул. Напротив, он еще крепче, почти отчаянно вцепился пальцами в плечи Нила, сминая ткань его одежды, словно окончательно, бесповоротно признавая страшную для себя правду: как бы далеко он ни гнал свою машину по ночным дорогам, как бы ни пытался убежать в объятия чужих людей, все дороги в этой исковерканной вселенной, все пути всё равно, неизбежно вели обратно. К этой комнате. К этому парню на холодном кухонном полу. К их общему, бездонному, прекрасному и ужасному проклятию.

𓄧𓄧𓄧

Пар в ванной стал настолько густым, что казался осязаемым. Эндрю стоял под ледяными струями — он специально выкрутил кран до упора, надеясь, что холод вытравит из памяти голос Роланда и специфический запах его одеколона, который, казалось, въелся в поры. Когда Нил зашел, Эндрю даже не шевельнулся. Он стоял, упершись лбом в холодный кафель, позволяя воде стекать по спине. — Ты не сможешь это смыть, — слова Нила разрезали тишину. — Сколько бы ты ни стоял под водой, ты все равно будешь чувствовать это под кожей. Эндрю медленно повернул голову. Вода заливала глаза, но он видел Нила — тот стоял у самой кромки воды, промокший от брызг, и в его глазах не было ни капли сочувствия. — И что ты предлагаешь? — Эндрю выключил воду. Тишина ударила по ушам. — Очередную порцию твоей «правды»? Нил молча сократил расстояние. Его движения были лишены изящества, они были функциональными и резкими. Он опустился на колени прямо в лужу на холодном кафеле пола. Ледяная влага мгновенно просочилась сквозь ткань джинсов, заставив его кожу сжаться от резкого контакта, но он даже не вздрогнул. Это было неважно. Единственной реальностью был Эндрю перед ним — мокрый, бледный, с пустым взглядом, в котором все еще плавали осколки другого человека, другого времени. Осколки Роланда. И Нил решил выжечь их дотла. Он не стал тратить время на прелюдии, на медленные, соблазнительные прикосновения. Его подход был прямым и неистовым. Он схватил Эндрю за бедра, его пальцы впились в мокрую кожу с такой силой, что под ними сразу же проступили белые, а затем алеющие отпечатки. Нил подался вперед и взял его в рот — не для ласки, а для захвата. Его губы сжались слишком плотно, почти болезненно. Зубы иногда задевали чувствительную кожу. Его язык работал с упрямой, яростной целеустремленностью. Он стерал следы чужого прикосновения, чужого взгляда, чужого владения. Эндрю прерывисто вздохнул, его тело напряглось. Спина выгнулась, затылок с глухим стуком ударился о холодную кафельную стену. Вода из душа смывала грязь с кожи, но не с души. А Нил сжигал ту внутреннюю грязь, эту липкую, отвратительную память о Роланде, дотла. Мир сузился до острой, почти болезненной точки наслаждения и влажных, хлюпающих звуков. Нил поднял на него взгляд снизу вверх. Его глаза, темные и горящие в полумраке ванной, были полны дикого, неистового собственничества. В них не было ни услужливости, ни покорности. Было только: «Смотри. Смотри только на меня. Чувствуй только меня. Забудь всё остальное». И он продолжал, намеренно усиливая давление, ускоряя темп, делая каждый заход глубже, жестче, доводя до того края, где наслаждение уже смыкается с болью. Пальцы Эндрю впились в рыжие, мокрые пряди волос Нила. Он не направлял его, а просто держался, как за единственную опору в водовороте ощущений. Низкий, гортанный стон вырвался из его груди, когда Нил, не сбавляя темпа, довел его до пика. В этот момент не существовало ничего: ни тесной душевой, ни прошлого, ни будущего. Было только это — жгучее напряжение в каждой мышце, влажный жар, сконцентрированный в одной точке, и темный, требовательный взгляд человека на коленях перед ним. Оргазм накатил не волной, а обрушился лавиной. Эндрю издал сдавленный, хриплый звук, его тело на мгновение окаменело, а затем затряслось в непроизвольных судорогах. Нил принял всё, не отстраняясь, его горло сжалось, сглатывая, и лишь когда последняя волна отступила, он позволил себе ослабеть, но не отпустил сразу. Он так и остался на коленях в луже, прижавшись лбом к влажному животу Эндрю. Его дыхание было тяжелым и прерывистым, пар вырывался клубами в прохладный воздух. Он просто стоял на коленях, согнувшись. Эндрю стоял, прислонившись к стене, и смотрел вниз на его согнутую спину, на мокрые рыжие волосы. Внутри него, где еще несколько минут назад бушевала тихая, ядовитая паника, теперь царила пустота. Глубокая, беззвучная, чистая пустота. Призрак Роланда растворился, сожженный этим огнем. Остался только Нил — реальный, мокрый, нахальный и совершенно невыносимый. Единственный, кто мог так врываться в его ад и вытаскивать из него силой. Тишина в ванной казалась теперь оглушительной. Только редкое кап-кап с недозакрученного крана нарушало ее, да их собственное, постепенно утихающее дыхание. Нил медленно поднялся с колен. Лицо блестело от влаги. Губы были красными, опухшими, слегка потрескавшимися. Но глаза… глаза все еще горели. В них не было ни усталости, ни удовлетворения. Был тот же самый неукротимый, вопрошающий огонь. Он не отводил взгляда. — Ну как? — голос Нила был хриплым. Он вытер тыльной стороной ладони рот. — Ты всё еще там, с ним? Или уже здесь? Эндрю молчал. Он смотрел на него, изучая каждую деталь — размытые капли на ресницах, напряженную линию челюсти, бледность кожи, контрастирующую с яркими губами. Он чувствовал, как последние отголоски удовольствия медленно отступают, оставляя после себя спокойствие. Ту самую тишину, которую он искал и не мог найти. — Ты идиот, Джостен, — наконец произнес Эндрю. Его собственный голос звучал непривычно глухо, без привычной ледяной отточенности. Нил не моргнул. — Я серьезно, Эндрю. Ты здесь? Эндрю протянул руку. Его пальцы, обычно такие уверенные и точные, сейчас слегка дрожали. Он грубо схватил Нила за подбородок, заставив того смотреть прямо на себя. Его хватка была твердой, почти болезненной. — Я здесь, — отрезал он, и каждое слово было отчеканено, как пуля. — И ты здесь. Это единственное, что имеет значение сейчас. Единственное, что вообще имеет хоть какое-то значение. Он не отпускал его, продолжая смотреть прямо в эти пылающие глаза. И Нил, наконец, сдался. Они стояли так в лужe на полу, в запотевшей, душной кабине, но наконец-то — оба в одном и том же времени, в одном и том же месте. Очищенные огнем. — Роланд — это просто шум, — тихо сказал Нил, не пытаясь высвободиться. — Он не может тебя коснуться, если ты ему не позволишь. А ты не позволяешь. Ты принадлежишь только себе. — И никому больше? — Эндрю прищурился. — И никому больше, — подтвердил Нил, хотя оба они знали, что в этом утверждении была доля лжи, которую они сами себе позволили. Эндрю отпустил его подбородок и отвернулся к крану, снова включая воду. Он смывал остатки их близости, но теперь это было просто гигиенической процедурой, а не попыткой содрать с себя кожу. — Уходи, — бросил он через плечо. — Ты весь мокрый, простудишься и будешь ныть. Нил коротко усмехнулся — этот звук был теплым и настоящим. — Не буду я ныть. — Уходи. Нил задержался в дверях еще на секунду, глядя на спину Эндрю. — Я буду в комнате. Ждать тебя. Когда дверь за Нилом закрылась, Эндрю закрыл глаза и подставил лицо под струи воды. Гул в голове наконец утих. Чувство чужих взглядов и грязных прикосновений растворилось, вытесненное грубой, почти болезненной реальностью, которую Нил принес с собой в эту ванную. Он всё еще ненавидел Нила за то, как легко тот читал его. Но еще больше он ненавидел то, насколько Нил был ему необходим.