Себестоимость

             Дефляция — противоположный инфляции процесс, характеризующийся снижением цен.

***

      Лёшин эгоизм проявлялся в разных ситуациях.       То он не хотел делить кнопки клавиатуры, когда нужно было выбрать, кто за огонь, а кто за воду, нескончаемо споря об одной лишь игре.       Он позволял себе пихать Сашу локтем в бок в попытке вытравить его с соседнего стула, пока второй почему-то сопротивлялся, яро высказывая свое недовольство. Странный.       То он не желал тащиться за закончившимся молоком, бесконечно ноя о том, что нога всё ещё болит и что он, о боже, никак не может спуститься на лифте и зайти в ближайший магазин.       С трудом, конечно, в это верилось, но Парадееву всё равно приходилось делать это самому. Либо же этот наглый гость тащился вместе с ним, поскуливая при каждом шаге.       Зато как разбежаться при глупом споре «кто последний — тот лох» и запрыгнуть на скейт — так это он первый.       Но Саша уже начинает мириться с этим ребячеством.       И больше всего Лёша не любил уходить, несмотря на все планы и дела, которые поставил перед собой хозяин дома.       Он любил подолгу засиживаться, вымаливая рассказать ещё одну глупую историю — и тогда он пойдет.       Любил ворошить чужую постель, не брезгуя валяться в ней в уличной одежде. Что, конечно же, начинало со временем пресекаться, но всё же.       Обожал исписывать поля чужих тетрадей, ожидая, когда же Саша во время урока пришлёт ему весточку, в очередной раз спрашивая: «а какого, собственно, хуя?»       Но он не любил быть одиноким. И это Парадеев понял почти что сразу же.

***

      Прошло всего-ничего с начала года. Так казалось. Но пролетел уже месяц «упорной» учёбы, во время которой Саша скорее читал бесконечные уведомления под недовольное ворчание Ермолаева сбоку.       Его это ой как раздражало. В особенности столь знакомая подпись «Деревяшка», что больно часто стала мелькать в диалогах друга. Так незаметно и стремительно, что он даже не успевал сообразить.       — Не хочешь после школы ко мне сгонять?       Звучит тихо и прикрыто ладонью, лишь бы учитель не заподозрил в нем источник бубнежа. Ермолаев осторожно пихает друга в бок, стараясь вырвать Парадеева из вечно нескончаемой переписки.       — Не, я с Лехой забился уже. Как нибудь потом, ладно?       Даже в параллель этим словам Саша печатал очередное сообщение, над чем-то смеясь совершенно без зазрения совести, даже не подняв взгляда на лучшего друга.       Или он уже может не считать его таковым?       — Ведешь себя как дура влюбленная, честное слово.       Тот будто выплевывает каждое слово, смотря с явным презрением и даже ревностью, но более не комментирует, ведь эта фраза сразу же привлекает внимание Саши. О, ну хоть что-то.       — Что, уже готов распинаться о том, какой он хороший? Вы там в туалетах зажимаетесь, в десна долбитесь или что? Я же хуй его знает, чё ты так с ним таскаешься.       Саша только хотел было открыть рот, как чужая фраза перебила все желание говорить в принципе. Брови тут же сами собой съехались к переносице, а сам Парадеев больше не удосуживал «друга» своим вниманием. Сразу же отвернулся, заодно отодвинув свой стул подальше.       Нет, ну а кому вообще понравятся такие обвинения?       — Молчание — знак согласия.       Напоследок фыркает Ермолаев, подобно Саше забившись в противоположный угол парты. Со стороны эта дистанция выглядела даже забавно. Но только не для этих двоих.

***

      — Тот уёбок. Ну… Из одиннадцатого, с которым я общался раньше. Он, короче… Ну это. Шёл-шёл со своими дружками, а потом начал угарать надо мной. Эти все пидоры подхватили — неторопливо вещает Лёша, еле поспевая за Парадеевым, что сегодня был уж больно молчаливым.       Нет, тот, конечно, всегда не отличался особой разговорчивостью. Но сегодня прямо в особенной степени. Будто бы язык проглотил.       Но помимо его молчания, Деревяшкин за сегодня не заприметил даже ни одной искренней улыбки. Лишь нечто формальное, что обычно выдавал Саша, когда честно клялся, что всё «нормально». В это слабо верилось, и даже за столь короткий срок их общения Лёша с легкостью научился распознавать эту ложь.       Но сегодня всё это было заодно приукрашено быстрым шагом. Таким быстрым, что казалось, что он куда-то опаздывает. Только вот куда — не говорил.       — Не, ну хорош бегать уже. Понимаю, физрук заболел, уроков не было. Но чё за биатлон незапланированный?       Уже дёргая его за рукав куртки, хоть как-то стараясь остановить, Лёша смотрит на друга с неподдельным волнением.       И Саша наконец-таки обращает на него должное внимание, резко останавливаясь перед самым светофором.       — Бля, да чё за хуйня, Сань? — чуть не впечатавшись в него же на скоростях, возмущается Лёша, всё так же придерживая торпеду за локоть.       — Извини, просто… Настроение херня. Сам понимаешь, — тяжело вздохнув, произносит Парадеев, чуть поджимая губы от неловкости.       Лёше он ещё ни разу не отказывал. При Лешё он еще ни разу не был таким. И наличие этих фактов загоняло еще больше. Ещё хуже подкреплялось словами Ермолаева, что звенели в голове без конца.       — Может быть сегодня отмена? Хочу один побыть немного.       Было стыдно отменять все так резко. Прямо по пути домой, уже с планами на то, что сегодня они будут смотреть и что сегодня Лёша придумает сварганить на кухне в попытке не сжечь чужую квартиру.       Всё это разбивается в труху от собственных слов.       Саша и сам разбивается, когда видит, как меркнут карие глаза напротив. Ужасно сильно. На самые мелкие осколочки.       — А. Да ты чё сразу то не сказал? Ладно. Подождешь тогда таксу со мной?       Стараясь собрать себя воедино как можно быстрее, Парадеев кивает, отводя взгляд куда то в сторону.       Бесит собственное приличие. До ужаса бесит. Ведь он с удовольствием бы уже сбежал отсюда. Но ему приходиться переживать эту странную пытку, от которой теперь никуда не деться.       Не деться от по-детски изучающего взгляда Лёши, который без зазрения совести пытался разглядеть в нём проблему. В самом прямом смысле этого слова.       — Что случилось-то вообще?       Снова первым подаёт голос Леша. Снова он вытягивает его из пучины раздумий, заставляя отрезветь и вдохнуть побольше кислорода. Ну и странно же он, наверное, выглядел, втыкая в одну точку.       — Да ничего. Просто. Нет вайба.       Вот что называется, когда человек занимает неадекватно много места в твоей голове. Когда ты начинаешь говорить его же фразами, использовать словечки и повадки, что были прежде совсем чужды.       Неадекватно много, поэтому пора сокращать его экранное время. Пока не стало слишком поздно и страшно.       — Понял. Ну-у. У этого же явно есть своя причи-       Лёше не дают договорить, Саша сам прерывает его рассуждение, довольно громко огласив:       — Лёх, машина приехала.       На это он лишь обводит Сашу многозначительным взглядом, привычно обернув руки вокруг чужого торса и создав знакомый шелест ткани курток, прежде чем в голову ударило осознание: он не ощущает того же кольца на себе. Совсем. Даже самого легкого постукивания по спине, к которому он уже успел привыкнуть.       А ведь эту традицию прощаний ввёл сам Парадеев, затаскивая сопротивляющегося парня в свои крепкие объятия.       Сначала Лёша смешно морщился, да и вообще всё это напоминало больше шутливую пытку. Но она незаметно переросла в своеобразную традицию.       Только сейчас Саша жалеет о ней.       Жалеет, что видит этот взгляд, напоследок скользящий по нему с явным непринятием ситуации.       Да, Лёх. Странный, очень странный и резкий.       Но что поделать?       Слыша визг колес по мокрому асфальту, Саша двигается в сторону собственного дома, на деле понятия не имея, чем сейчас заняться.       Учеба — это последнее, о чём он вообще задумывался сейчас. До экзаменов целых два года, успеет ещё поднапрячь себе мозги.       А вот кудри, которые каждый раз неприятно щекотали лицо, чужой звонкий смех, который больше напоминал скрип ткани по стеклу и ужасно холодные руки — все это было здесь и сейчас. И никак не могло выйти из перегруженной головы. Перегруженной одним лишь образом.       Хотелось бы не думать об этом хотя бы во время того как ешь. Во время тренировки, во время, когда Саша подолгу разглядывал неровно приклеенные обои, стараясь уснуть.       Но от молчания не становилось легче. Он лишь вспоминал одну из их первых встреч, когда после прощания не было понятно: это конец или же только начало?       Хотя сейчас Парадеев думал, что лучше бы это оказался первый вариант. Лучше бы он не убивал все свое время на парня, которому не суждено его понять. Не забивал все свое расписание одним лишь коротким «Лёша», вычеркивая прошлые имена.       Слова Ермолаева действительно заставили его сбоить. Думать. Перезагружаться. Перегружаться и выдавать ошибку, что путь к файлу поврежден и он не может извлечь из него что-то до боли важное.       Хотелось бы со всей дури вдарить по клавиатуре, но самоистязанием заниматься он не привык.       В голове не укладывалось, что он и правда выглядит со стороны так, как описал его Саня. Что они перегибают палку, когда каждую перемену таскаются вместе.       Но, может, это всё — ревность? Жгучая, болезненная, с ощущением, что кто-то важный ускользает прямо у тебя из-под носа, а ты ничего не можешь поделать. Можешь только выбрасывать колкие фразочки и плеваться желчью.       Но даже это можно было понять. А вот чувства Парадеева — никак нет.       До такой степени, что молчание в чате, который так неожиданно перебрался в закреп, напрягало настолько сильно, что парень дергался от каждого уведомления.       Правда, ни одно из них ещё не заставило его испытать реальных эмоций. Всё фальш, глупая подделка. Издевка судьбы и всех вокруг.       Нахуй. Лучше отключить звук. Да и уведомления тоже.       Пропасть со всех радаров, высматривая в зеркале собственное лицо.       Ещё пару часов назад он бы определенно поправил волосы, улыбнулся себе и пошёл дальше. Но сейчас парню приходится вглядываться в это лицо напротив. Чужое, мерзкое, неправильное, жаждущее чего-то ужасного, от чего его самого воротит.       Ангельский образ ничуть не ангельский. Он порочный, собравший в себе всевозможные грехи.       Ведь он не может поспорить с другом. Тот как всегда отвратительно прав. До скрипа зубов и стертой эмали.

***

      Вопросов было много. Куда как больше, чем ответов. И как жаль, что ни злоебучая нейросеть, ни гугл не могут на них ответить. А значит, толку от этих изобретений человечества никакого.       Сегодняшнее поведение Саши было странным в самом прямом смысле этого слова.       Тот не был похож на человека, чьё настроение менялось по щелчку пальцев. Скорее, это привилегия Лёши, с которой первому приходилось мириться.       Так что такая резкость не была оправданной. Не была изученной и рассмотренной под микроскопом в лабораторных условиях. Никаких научных статей о феномене «Саша Парадеев» не было. И это загоняло только сильнее.       Лёша ещё несколько раз порывался написать и спросить, всё ли нормально. Но каждый раз одёргивал руку, боясь сделать ещё хуже.       Странно, но ему этого не хотелось. Он был даже готов сдержать все свои эмоции, рвущиеся наружу. Всю ту агрессию, что накапливалась в нём от непонимания. Всё что угодно, лишь бы это не повторилось опять.       Хотя страх, что это была не единоразовая акция, был куда как сильнее.       В чем он снова виноват? Он снова вёл себя как-то не так? Он снова не уследил? Снова открылся не с той стороны? Снова не заслужил чужого признания и одобрения?       Что, блять, он сделал не так?       От этих мыслей беспроводная мышь с грохотом летит на пол. Ведь даже любимые игры не могли его отвлечь от самоанализа.       Ведь вылить все эти чувства было некуда, но очень этого хотелось.       Но даже ничуть не пострадавшая техника словно издевалась над ним. Она будто бы тыкала его носом в то, на что Лёша не может повлиять. Он никогда не сможет остановить запущенный процесс, как бы ему этого ни хотелось.       Каждое его слово — пустое место, а каждое желание — ветер. Никто и никогда не захочет вслушиваться в это. Ведь так легче. Только вот незнание никогда ещё не освобождало от ответственности.       Суки.       Каждый человек, кто хоть раз улыбался ему в лицо — лицемер и эгоист, каких только поискать.       Даже если его веснушки на скулах и небольшие ямочки на щеках выглядели так по-детски наивно. Так искренне.       Лёше с трудом удавалось держать себя в руках. Особенно когда он хотя бы на миг почувствовал себя счастливым.       Он совершенно не готов расставаться с тем, кто дарит ему эмоции. Кто понимает чуть больше, чем все остальные. Даже если ему самому это не нужно.       Даже если это выводит до такой степени, что клавиатура с переливающейся подсветкой трещит пополам, отлетая в ту же сторону, что и мышь.       — Блядь!

***

      — Блять.       Устало упираясь в собственные ладони лицом, Саша трёт его, стараясь привести себя в чувства.       Весь этот психоз зашёл настолько далеко, что сейчас на его компьютере красовалась целая куча вкладок, в каждой из которой было ноль полезной информации.       Увидел бы это кто-то другой, явно бы рассмеялся до боли в животе.       Особенно Лёша. Он бы наверняка катался по полу, ничуть не смущаясь своей гиперэмоциональности.       И, блять, наверное, не стоит о нём думать, когда ты буквально перерыл весь интернет в поисках ответа на вопрос «как понять, что ты гей?».       Но ведь даже самому Парадееву было ужасно стыдно читать эти глупые статьи, что чуть ли не пошагово рассказывают, как именно это можно понять.       И в каждой, словно издевательство, звучало: «это тоже чувства и не нужно их стыдиться».       Легко сказать. Очень.       Так легко, что он готов захлопнуть монитор напополам, подобно ноутбуку.       Наверное, вообще не стоило в этом разбираться. Это была самая тупая и бесполезная затея, которая только приходила в эту светлую голову.       Отвлечься от этого «научного» исследования ему позволяет загоревшийся экран телефона, на котором высветился тот самый контакт.       Тот самый, от которого сердце было где то в пятках, а дыхание приостанавливалось, застревая в груди.       Тот самый, на сообщение от которого он наделся, но так же сильно боялся. Не хотелось бы смотреть ему в глаза, сразу же после такого.       «сань»       «саняяя»       «сань сань сань сань…»       Это был самый настоящий спам. Можно даже сказать атака. Ведь подобных сообщений, где тот просто напросто повторяет его имя, было около двадцати.       Нет. Он точно не знает, не считал. Да и не очень то и хочется.       «Что»       «Что что что что что…»       Копируя его манеру, быстро отвечает Парадеев, чуть хмуря брови.       Лёша, конечно, идиот, каких еще поискать надо. Но не будет же он просто так засирать личку, прекрасно зная, что настроение парня оставляло желать лучшего.       «Что, блять, леша?»       Больше всего его злило, что теперь парень не отвечал. Внаглую вышел из сети и замолк, заставляя думать только о его несуразности.       Ебаный паразит, проел мозг уже насквозь.       Это, кстати, третий признак влюбленности по версии сайта.       Его аж одергивает, когда из приоткрытого на проветривание окна слышится протяжный крик.       И ладно, если бы тот был всего один. Но сейчас, прямиком с девятого этажа, он отчетливо слышал, как кто-то орал его имя.       Кто-то, чьи прокуренные легкие не давали ему этого сделать, вынуждая закашливаться, но продолжать кричать.       Подрываясь со своего места, Саша тут же высовывает голову из окна, видя эту размытую точку внизу, явно задравшую голову кверху.       Что-ж, его он узнает из тысячи. Какой это там признак по счёту?       — Ты вы-ы-ыйдешь? — Продолжал вопить он, сложив ладони у рта. Видимо, чтобы звук был ещё ярче.       В ответ Саша кричать не стал, лишь быстро ретировался от окна, отвечая в чат.       «Харе орать. Ща спущусь»       Все действия совершались словно на автомате.       Саша до конца не понимал, что вообще происходит и что здесь делает Деревяшкин, которому весьма понятно обозначили нежелание сегодня видеться.       Но и Парадеев переступает через собственные принципы, ощущая, как руки слегка подрагивают, а его самого тошнит от нервозности.       Мерзкое чувство, особенно, когда приходится собираться в попыхах, напяливая далеко не первое, что попадётся под руку. А обязательно свежее, не домашнее и, желательно, хорошо выглаженное.       Ведь даже стоять рядом с Лёшей ощущалось дико странно. Он словно не с этой планеты. Словно Саша не может быть рядом и выглядеть так, как обычно.       Да и даже если он изо всех сил постарается — всё будет тщетно. Ощущение, что он выглядит потешно по сравнению с Деревяшкиным будет сжирать его каждую секунду.       «быстрее давай. заебешь чулки натягивать»       Он ведь даже и не помнит, как быстро спустился по лестнице, отдав своё предпочтение резким движениям и скорости, нежели лифту, что дай бог приедет и не застрянет где нибудь между этажей.       И нельзя было вызывать подозрения, словно он слишком долго собирался и готовился к этой встрече.       Нельзя. Ни в коем случае.       Ведь он помнит, что это, вроде как, шло где-то в конце злосчастного списка в интернете.       Вылетев из подъезда, он сталкивается с тем, что Лёши нигде и не было. Смотря на место, откуда он только что зазывал, Саша не видит никого.       Неужели это все больной бред? Он настолько сошел с ума, что ему уже мерещится этот идиот?       Но как бы не так. Ведь стоило сделать лишь один шаг вперед, как из-за подъездной двери выскакивает причина сея торжества, с визгом налетая на парня со спины.       Это дает ему импульс практически потерять равновесие, но сковывающий страх все же спас его лицо он столкновения с рыхлым асфальтом.       Правда, не спас Лёшу от болезненного удара по макушке. Да так, чтобы он врос обратно в землю.       — Ты больной? Блять, Лех.       Отталкивая его от себя, словно тот мог учудить и ещё что похуже, Саша тяжело вздыхает, стараясь восстановить дыхание после такого испуга.       Зато Лёша сейчас выглядит поистине счастливым. До такой степени, что, казалось, будто бы он вот-вот запрыгает и взлетит. Ничем не лучше пятилетнего ребенка.       — Сань, у тебя твоя душнота, надеюсь, не воздушно-капельным путем передаётся? — Посмеивается Деревяшкин, повиснув на его плече.       Если бы он был на все сто процентов уверен, что сейчас Саша его не скинет на землю, то с удовольствием бы оторвал ноги от земли, переместив весь свой вес на него.       А почему бы и нет? Он уже взял это за привычку, приловчившись запрыгивать на его спину; желательно, пока Парадеев наливал кипяток или же готовил — как маленький план по истреблению кучерявого.       Но Саша не разделяет его радости. Он выглядит максимально удручённо, не показывая никакой из эмоций. Лицо — камень. Причем ровная копия тех, с острова Пасхи.       И это нехило заставляет поднапрячься, крепко поджав губы и всё-таки отлипнув от парня, который не разделял его радостных чувств.       — Да что с тобой сегодня? Тебя Ермолаев покусал? Ходишь, как будто кто-то умер.       И как же Лёша был прав. Он бы и в жизнь не поверил, что с самого начала попал ровно в цель. Что именно его слова заставляют Парадеева ломать себе голову. Именно они не дают сейчас взглянуть на Деревяшкина как обычно: с лёгкой усмешкой, шутливо прищуренными глазами, подыгрывая всем его глупым идеям.       В глазах Леши играл странный симбиоз отчаяния и надежды.       Отчаяние трепещало от продолжительного молчания Парадеева, а надежда крылась где-то в глазах. Которые все ещё выглядели так привычно, за которые он хотел бы зацепиться и взглянуть. Но Саша не давал. Он отводил их в сторону.       И зачем он приехал?       Зачем мчался сюда?       Для чего орал, срывая голос? Чтобы этот идиот выглянул со своей «башни»?       Для чего он делает все это? Чтобы столкнуться с этим напряжением и молчанием. Чтобы Парадеев зажал ему даже одно простое слово?       — По-моему, я говорил, что я не хочу сегодня видеть тебя.       Сердце пропускает пару ударов, когда тот и вовсе идёт прочь. Не быстро, совсем нет. Осторожно трогается, молча уходя в неизвестном направлении.       — Да чё за хуйня, Сань? — Не оставляя свои попытки разобраться, кричит Лёша в след, быстро решая в своей голове: нужно ли идти за ним?       И, наверное, он растерял последние кусочки самообладания и чести, раз со всех ног несётся за ускользающей фигурой, подхватив под бок свой скейт.       Да, сейчас его явно не беспокоила недавняя травма ноги, на которую он постоянно ссылался.       Смотря в его широкую спину, Деревяшкин не решается приблизиться.       Он двигается на пару шагов медленнее, боясь столкнуться с Сашей лицом к лицу. Будто бы тогда все его надежды окончательно разрушатся. Они рассыпятся в пух и прах, без шанса на восстановление. А этого ему очень бы не хотелось. Он бы совсем не хотел, чтобы прошлое повторялось.       Чтобы те самые друзья, которых он без опаски впустил в свою жизнь, так же и ушли от него. Чтобы они так же избегали, обсуждали и осуждали Лёшу за всё, в чем он даже не виноват. Но вытравить слабенького парня из своей жизни оказалось куда как проще, чем в чем-либо разбираться.       И сейчас он чувствует, словно история повторяется.       Странным было лишь одно: что Саша позволяет ему идти за собой.       Он ведь прекрасно слышит, как тяжело и агрессивно дышат ему в спину, как наверняка громко шагает Деревяшкин, стараясь вылить все свои чувства в шум. Правда, это не избавляет от желания закричать.       Парадеев идет дальше. И путь его чересчур тернист.       Он совсем скоро сворачивает с тротуара, уходя в какие-то заросли. Но даже это не смущает Лёшу, который прежде бы явно возмутился насчёт того, что он быстрее поймает энцефалитного клеща, чем дойдёт — сейчас он идет молча, уворачиваясь от веток деревьев, которые почти что прилетают ему в лицо после Саши.       Далее идет дырка в заборе, которую, вероятно, все пытались заколотить, но не сказать, что у этих людей это получилось отменно. Ведь Парадеев с легкостью приподнимает лист металла, проползая на закрытую территорию. И Лёша за ним же.       Правда, не так удачно, ведь этот же лист металла полоснул ему по ладони, заставив кровь выступить.       Но даже это не даёт ему проронить ни звука. Он лишь крепче сжимает зубы, заодно и руку, чтобы не испачкать себя всего.       Практически сразу же, как они преодолевают забор, их взору предстает три крупных резервуара высотой в метров так пятнадцать.       Лёша прежде не интересовался, — что это и зачем, — да и сейчас не имел возможности спросить. Ведь без какого-либо замедления Саша хватается за лестницу, карабкаясь вверх.       И сейчас это, наверняка, самая дерьмовая идея из всех тех, что приходила Лёше в голову. Но он не может остановиться на полпути, и через свой страх и непринятие тоже хватается за вертикальные ступеньки.       Если их поймают — Лёшины родители узнают это куда быстрее, чем их личности смогут установить. И тогда будет несладко всем. Даже Саше, который окажется вдруг виноватым в том, что Деревяшкин, следуя его примеру, нарушил закон о проникновении на частную территорию.       От одной этой мысли его мелко трясет и начинает подташнивать.       Но это явно не то место, где подобные симптомы были бы нормальны. Впереди — ещё метров шесть, а руки уже знатно затекли.       Оборачиваться назад — ужасная идея. Ведь Лёша уверен, что моментально грохнется в обморок, лишь увидев, какое расстояние его разделяет с землей.       Зато Парадеев уже запрыгнул на крышу сооружения, заставив Лёшу еще больше переживать.       Тот, конечно, теперь никуда не денется. Но сегодняшнее странное поведение друга вызывало в голове странные мысли, которые хотелось моментально выкинуть оттуда.       Все же ему удается преодолеть это препятствие, заползая наверх и лишь напоследок кинув взгляд вниз — на свой скейт, что остался лежать возле лестницы.       Стремно, что украдут. Хотя кому он здесь нужен? И судя по спокойствию Саши, присевшего около края, здесь никого не было.       Недолго оглядываясь по сторонам и наблюдая, каким город вдали стал крохотным, Деревяшкин садится рядом, перебарывая этот сковывающий ужас и страх упасть.       Ветер осторожно трепал белоснежные кудри Парадеева, то открывая, то прикрывая его напряженный профиль.       И Лёша не мог не заострить на этом внимание, по-настоящему залипнув, пытаясь вызнать, что сейчас происходит в чужой голове.       — Ты всё ещё не хочешь со мной говорить? — Сложив голову на собственные колени, печально спрашивает Лёша, ощущая, как собственные кудри щекочат лицо, спадая на него.       Но в ответ он удостаивается лишь одного взгляда. Такого. Странного? Наполненного болью, злостью и потерянностью одновременно. На безэмоциональном лице Парадеева сейчас было столько красок, что Лёша не был уверен в том, что камера смогла бы передать хотя бы их часть.       Чтобы он хотя бы раз смог лицезреть это снова. Чтобы помнить об этом, когда тот будет проходить мимо по коридору, даже не обращая внимание.       И, кажется, он уже с этим смирился. Впрочем, он с самого начала этого ждал, не желая мучить себя ложными надеждами.       Но почему так больно? Словно кто-то скользит тем самым листом металла прямо у тебя по груди, стараясь добраться до сердца через все эти пытки. Добраться и воткнуть ржавый кусок прямо в него, пустить алую кровь, которая, казалось, была сейчас чернее смолы.       — Мне так будет легче.       Странная фраза. Она ничем не обоснована, и сколько бы Лёша ни напрягал мозг, он никак не мог уловить её сути. Поймать и зацепиться за нее, не дать убежать в междустрочие.       — Легче как?       Кинув взгляд на собственную ладонь, что окрашивалась в бордовый быстрее, чем хотелось бы, практически шепчет Деревяшкин, сам не ожидая, что всегда звонкий и уверенный голос его подведет.       — Без тебя, Лех. Без тебя.       И вот. Тот самый ржавый кусок металла втыкается. Но кровь не фонтанирует, — она уставше бежит, без всяких сил и надежд. А он лишь крутит им, втыкает снова и снова, добиваясь неясно чего.       Слова пропадают из головы. Лёша чувствует себя немым и таким слабым, что легче было бы сделать шаг вперед и улететь вниз головой.       Жаль, что высота и мягкая земля у подножия навряд-ли бы позволили решить эту проблему раз и навсегда.       Поэтому он сидит, сглатывая вязкую слюну. Сглатывая вставший в горле ком. Сглатывая такие горькие слезы, что незаметно выступили из глаз вне сил сдерживаться. Даже если Лёша не хотел этого.       — Прости. Так правда будет легче. Лучше возненавидь меня сейчас, как можно быстрее.       Саша ждал того, что Лёша закричит. Что он не сдержится, что его импульсивность покажет себя и вырвется.       Но он, напротив, вёл себя слишком тихо. Практически свернулся, закрывшись от всего вокруг. И от Парадеева тоже. В большей степени от него.       Теперь он мог видеть, как дрожат чужие плечи, как его ладони закрывают лицо, стараясь прикрыть всю эту стыдобу жалких эмоций.       И это трогает. Трогает намного сильнее, чтобы и дальше продолжить здесь сидеть, вслушиваясь в эти всхлипы.       Саша слишком слаб, чтобы вынести это.       Поэтому молча встает и уходит, оставляя его одного. Оставляя в первый и последний раз.       И кто из нас еще эгоист, Лёш?