365

Ванна в комнате была потрясающей. Отказаться от самого успокаивающего в его жизни купания — в тёплой, пенистой воде с эвкалиптом и лавандой — было почти невозможно. Но он старался изо всех сил. Позволив телу чуть погрузиться под поверхность, Уилл уставился на сверкающую люстру. Он прислушивался к тихим звукам дома: далёкому позвякиванию клавиш пианино, размеренным хлопотам слуг, занятых своими повседневными делами. Было так легко уплыть достаточно далеко от реальности, чтобы притвориться, будто он и вправду в отпуске. Но это была слишком опасная прихоть, чтобы ей потакать. Вместо этого он использовал время, чтобы думать. Возможно, рассуждал Уилл, если он будет абсолютно, невыносимо жесток по отношению к Ганнибалу, тот в конце концов устанет и отпустит его. Как и любой другой человек, он рано или поздно поймёт, что Уилл доставляет куда больше проблем, чем стоит. Разумеется, этот план нёс в себе риск — в какой-то момент Ганнибал мог просто сорваться и убить его. Но Уилл решил, что предпочёл бы умереть, выстояв честно, без седативов и беспомощности. А какие ещё у него были варианты? Попытаться сбежать и получить пулю от одного из охранников, перелезая через садовую ограду? Ганнибал больше всего на свете хотел бы ухаживать за ним, пока он «восстанавливается», но Уилл не собирался доставлять ему такое удовольствие. Стук в дверь заставил его вздрогнуть, сердце болезненно сжалось, но Ганнибал не вошёл. Это был простой жест — Уилл продолжал запирать дверь, хотя прекрасно понимал, что у хозяина есть ключи. И всё же это служило необходимым напоминанием: сейчас он недоступен. — Ужин будет подан через полчаса, как только наш гость прибудет, — раздался за дверью голос Ганнибала. Холодный. Твёрдый. — Не опаздывай, Уилл. Уилл ухмыльнулся и скользнул под мыльные пузыри, позволяя воде сомкнуться над головой.

***

Уилл выбрал тёмно-бордовый костюм и белую рубашку, которую нарочно не стал застёгивать до конца, выставляя напоказ шею и верхнюю часть груди. Он слегка вздрогнул, увидев своё отражение в большом зеркале напротив кровати. Вместо привычной небрежности жилет винного оттенка подчёркивал талию, а узкие брюки придавали ему неожиданно элегантный вид. Костюм делал его похожим на утончённого человека — возможно, на лихого молодого мошенника — и удивительно подходил этому дому. Ещё один член преступной семьи. Тот, кто живёт без зазрения совести, с кобальтовыми глазами, наполненными ощущением греховной роскоши. Рассматривая себя под разными углами, Уилл поправил манжеты так, чтобы они небрежно выглядывали из-под рукавов пиджака, затем взъерошил волосы — нарочно, но так, чтобы это выглядело естественно. Готово. Он выглядел вызывающе соблазнительным и совершенно неуместным для ужина. Это должно было вывести Ганнибала из себя. Мысль об этом неожиданно доставляла удовольствие. Уилл был уверен: за эти дни он узнал достаточно о вкусах Ганнибала, чтобы понимать, как нажимать на нужные кнопки. С момента приезда он был вынужден делить с ним трёхразовые приёмы пищи — Ганнибал готовил сам, объясняя это тем, что чрезвычайно разборчив в том, что допускает в свой организм. Это звучало почти невинно, но на деле означало часы, потраченные на создание изысканных блюд — явно рассчитанных на то, чтобы произвести впечатление на Уилла. Ганнибал старался изо всех сил, подавая блюда, таявшие во рту, и каждый раз наблюдал, как Уилл съедает лишь столько, чтобы не умереть с голоду, а затем уходит, не дожидаясь десерта. Он был разочарован — это было очевидно. Но, похоже, пока его устраивало хотя бы то, что Уилл соблюдает формальности: надевает приличную одежду, держит салфетку на коленях и пользуется нужными приборами. Вероятно, Ганнибал считал, что со временем сломает его, вымотает, добьётся своего. Он ошибался. Уилл не собирался позволять им обоим погрузиться в самоуспокоенность. Сегодня ужин накрыли у бассейна. Длинный стол был заставлен огромными блюдами с фруктами и самой красивой сырной доской, какую Уилл когда-либо видел. Два массивных канделябра отбрасывали тёплый свет, красный воск медленно стекал по свечам. На месте Уилла аккуратно стояли бокалы и столовое серебро. Ганнибал и его гость — Мейсон как-его-там — уже закончили первое блюдо: Уилл опоздал как минимум на полчаса. — Это, должно быть, знаменитый мистер Грэм, — сказал Мейсон с улыбкой, показавшейся насмешливой и Уиллу, и Ганнибалу. — Ганнибал так много о вас говорил, что вы, должно быть, покраснели. Мейсон Вёрджер. Очень приятно. Он протянул руку. Уилл пожал её — и тут же вытер ладонь о пиджак: пожатие оказалось грубым и неприятно липким. — Я так рад, что ты наконец решил присоединиться к нам, мой дорогой, — протянул Ганнибал. Под мягкостью тона ясно ощущалось предупреждение. Уилл решил его проигнорировать — исключительно себе в удовольствие. — Ну да, — пожал он плечами и налил себе вина до неприличия много, так что оно едва не перелилось через край. — Спасибо. Он залпом осушил половину бокала, облизал губы и принялся накладывать себе щедрую порцию сыра и крекеров. — Итак, — небрежно сказал Уилл, — Ганнибал меня похитил. Он с интересом прикидывал, удержится ли оливка на вершине башенки из крекеров, пока Ганнибал смотрел на него так, будто у него из ушей вот-вот пойдёт пар. — Держит здесь против моей воли. Решил упомянуть об этом — вдруг вам захочется мне помочь. — Похитил? — Мейсон приподнял бровь и посмотрел на Ганнибала. Тот изобразил сердечную улыбку — настолько фальшивую, что Уилл почти рассмеялся. Судя по выражению его лица, Ганнибал разрывался между ненавистью к Мейсону и яростью из-за поведения Уилла. — Ну, у каждого свои увлечения, — пожал плечами Мейсон. — В лучшем случае это был… рискованный шаг, — вздохнул Уилл, закатывая глаза. Он уже понял: ни один из этих людей его спасать не собирается. Этот мир был коррумпирован, вырван из любой законной структуры — значит, и ему придётся действовать вне морали, если он хочет выбраться. Уилл громко жевал крекеры с солёным, ароматным сыром, затем сунул большой палец в вазочку с вишнёвым джемом и облизал его с неприличным чмоканьем. — Ммм. Что ж, — протянул он, — может, ты и придурок во всём остальном, Ганнибал, но готовишь ты чертовски хорошо. — Мне ужасно жаль прерывать наш ужин, Мейсон, — ровно сказал Ганнибал, поднимаясь и застёгивая чёрный пиджак, — но, боюсь, я должен срочно заняться делом. — О, разумеется, — усмехнулся Мейсон, продолжая пить вино, словно наблюдал театральную постановку. Ганнибал быстро обошёл стол, резко отодвинул стул Уилла, схватил его за шею и толкнул в спину. Уилл вскрикнул от боли, ударившись о холодную каменную стену. Кожу обдало жаром адреналина. Тело Ганнибала грубо прижимало его, дыхание обжигало ухо, пальцы сжимались на горле. Стоило Уиллу чуть отодвинуться — и он бы понял, в каком состоянии Ганнибал. Смешение ужаса, осознания того, что его поведение работает, и унижения от того, что его наказывают при свидетеле, вызвало в теле предательскую реакцию. Он тихо застонал, когда Ганнибал втянул воздух, вдыхая его запах, и тяжело выдохнул. Уилл специально надушил шею Armani, провёл каплей по груди — и это явно дало нужный эффект. Ганнибал был от него без ума. — Ты был ужасно непослушным, — прорычал Ганнибал. — И было бы хорошо, если бы я трахнул тебя прямо здесь и сейчас — жёстко, у стены, со спущенными штанами. Я знаю, как громко ты бы стонал, Уилл. Но сейчас у меня есть другие дела. Господи. Иисусе. Уилл вспотел. Его член налился тяжестью, когда он упёрся ладонями в стену. Ганнибал развернул его к себе и оценивающе осмотрел, тяжело дыша. Сердце Уилла бешено колотилось. Он не был уверен, кто вышел победителем из этой стычки. Да, он сумел напугать своего похитителя — но это явно не ослабило желание Ганнибала, а лишь усилило его. А теперь Уилл стоял с почти болезненно острым стояком, и это, несомненно, отразилось у него на лице — с глупо приоткрытым ртом. По крайней мере, слюни не текли. — Иди в свою комнату, — приказал Ганнибал, опираясь рукой о стену и отступая назад, давая Уиллу пространство. — Мне тридцать четыре года, Ганнибал. Ты не можешь отправить меня в мою комнату… — Если ты ведёшь себя как ребёнок, я буду относиться к тебе соответственно. Ты заслужил самую сильную порку в своей жизни — и не думай, что я забуду об этом. А теперь иди. Уилл отступил на слегка подгибающихся ногах, решив, что лучше уйти сейчас, прежде чем его возбуждение станет ещё более очевидным. Он захлопнул дверь своей комнаты, забрался в постель и разделся, жадно проводя руками по телу, представляя, как это делают чужие руки — большие, умелые, грубые, с выступающими венами. Как они скользят по коже, хватают за бёдра, проникают глубоко, переворачивают, шлёпают, снова и снова— Уилл никогда прежде не был так возбуждён. Его не волновало происхождение этого чувства — не тогда, когда оно было таким безбожно приятным, таким всепоглощающим. Он шлёпнул себя, затем плюнул на ладонь и сжал член, доводя себя до дрожащего, ошеломляющего оргазма, облизывая губы. Ганнибал. Ганнибал. Да. Бёдра дёргались в судорожных толчках, ладонь быстро покрылась спермой. Уилл вскрикнул, прижимая свободную руку к вспотевшему лбу, используя дополнительную смазку, чтобы продолжать движения даже на грани перевозбуждения. Потом он вцепился в простыню и сжал её с такой силой, что ткань не выдержала и порвалась. Он не стал снимать простыни и стирать их. Вместо этого оставил их грязными и рваными — в надежде, что слуга, отвечающий за стирку, сообщит хозяину дома о развратном поведении его гостя.