365

Ганнибал скрывался в течение следующих нескольких дней так тщательно, что Уилл уже не мог представить, где именно он и Мейсон ведут свои переговоры. За неделю, прошедшую с тех пор, как он оказался заперт на вилле, Уилл успел тщательно изучить всю территорию. Он совершал долгие утренние и вечерние прогулки — всегда на расстоянии, но под неусыпным наблюдением охраны. Местность он знал уже достаточно хорошо, и сегодня, в очередной раз проверяя гараж, убедился, что все роскошные автомобили по-прежнему стоят на своих местах. Ни с Ганнибалом, ни с Мейсоном он не сталкивался — ни во время прогулок по садам, ни во время блужданий по особняку. В какой-то момент Уилл посвятил целый день поискам потайных входов и скрытых тоннелей. Он бы с восторгом принял вращающийся книжный шкаф или люк, ведущий к тайному выходу. Увы, в этом месте, казалось, отсутствовали какие бы то ни было полезные клише логова жизнерадостного европейского злодея. Во время своих поисков он часто отвлекался на окружающую красоту — загадочную, величественную и слегка зловещую, как сам Ганнибал. Жить здесь было всё равно что находиться в музее: среди бесценных мраморных бюстов и ошеломляющих полотен эпохи Возрождения, повествующих о романтике, крови и судьбе. Ангелы и лесные нимфы выглядели почти столь же угрожающе в своей тревожной красоте, как и голова Иоанна Крестителя на серебряном блюде. Если смотреть на картины слишком долго, казалось, что они ухмыляются и почти выбираются из рам. Уилл никогда прежде не бывал за пределами США, и теперь его окружала пышная итальянская сельская местность. Это только усиливало грусть: он не мог позволить себе по-настоящему насладиться ею. Как можно восхищаться, когда тебя держат, словно птицу из пословицы, в позолоченной клетке — не слыша её жалобной песни отчаяния, когда даже самые яростные попытки неповиновения не в силах согнуть прутья? Однажды ночью он не смог уснуть и около часа ночи вышел в сад. Он медленно пробирался по лабиринту, в котором, казалось, не существовало центра: дорожки кружили его по кругу, сбивали с толку резкими зигзагами. Конечная точка каждый раз заставала его врасплох, несмотря на обычно безупречное чувство направления. Уилл начал подозревать, что это был особенно изощрённый проект. — Типично, — пробормотал он, пнув камешек, и мог поклясться, что услышал позади ворчливое: — Серьёзно, опять лабиринт? — Прости, Маркус, — бросил Уилл через плечо. Вообще-то Маркус был не таким уж плохим парнем — или, возможно, так казалось лишь потому, что выбор компании у Уилла был скуден. Маркус — единственный, кто вообще с ним разговаривал, пусть и сдержанно и вежливо; горничная, искренне убеждённая, что Уилл совершенно счастлив своим пребыванием на вилле (несмотря на всё, что он пытался ей объяснить — ей явно промыли мозги); садовники, не говорившие по-английски и выглядевшие напуганными, когда Уилл пытался обратиться к ним по-итальянски. И, наконец, сам Ганнибал — к которому Уилл обращался лишь в крайнем случае или когда появлялся особенно удачный шанс поиграть с его разумом. — О! — выдохнул Уилл, когда повернул за угол. Лабиринт внезапно вывел его к красивой группе барвинков, серебрившихся в звездном свете. Прошлой ночью он сорок минут блуждал по тем же дорожкам и вышел к аккуратно подстриженной композиции из двух обнимающихся херувимов — после чего грубо отрубил им лиственные головы и оставил их в кухонной раковине, чтобы Ганнибал нашёл. — У лабиринта несколько конечных точек, — заметил он, когда Маркус подошёл следом. — Да, сэр, — ответил тот, широко зевая. — Может, лучше исследовать его днём? Маркус выглядел так, будто готов упасть без чувств, но Уилл уже достаточно хорошо его изучил, чтобы понимать: при малейшем намёке на попытку побега охранник мгновенно соберётся. Его взгляд всегда оставался настороженным; к тому же он был тяжелее Уилла примерно на двадцать с лишним килограммов и, судя по очертаниям под пиджаком, имел при себе как минимум два пистолета. Уилл заметил довольно крупное кольцо лесных грибов неподалёку — рядом со статуями, изображающими богинь времён года. Странно, подумал он, что этот участок мицелия сохранился в безупречно ухоженном саду. Но Уилл уже достаточно знал Ганнибала, чтобы понимать: тот иногда поддавался причудливым импульсам. Возможно, кольцо оставили из-за его редкой, идеальной формы — как сказочный «волшебный круг». А возможно, оно служило ориентиром. Он опустился на землю и провёл ладонями по бархатистому ковру травы, проверяя свою догадку. И действительно — в самом центре волшебного круга он нащупал металлический люк. Поддев щеколду, Уилл открыл его: дверь с протяжным скрипом распахнулась, обнажая лестницу, уходящую глубоко под землю. Он зажал фонарик в зубах и начал спускаться. — Сэр, я правда не советую вам этого делать, — сказал Маркус. В его голосе впервые за всё время их знакомства прозвучала тревога. — Почему бы тебе просто не пойти за мной и не убедиться, что я не замышляю ничего дурного? — отозвался Уилл. — Дело не в этом, — ответил охранник, оглядываясь по сторонам, словно надеясь, что кто-то ещё вмешается и подтвердит его опасения. — Мне не нужно идти за вами, потому что оттуда нет выхода. Туда спускается только один человек… и только он возвращается обратно. — Не волнуйся, — Уилл лихо ухмыльнулся в лунном свете, подбадриваемый чужим страхом. Чем ближе он подбирался к нервному центру дома ужасов Ганнибала, тем больше возможностей появлялось разрушить всё изнутри. — У меня всё под контролем. Он спускался всё ниже, пока не спрыгнул с последней ступени и не оказался в широком подземном коридоре, освещённом настенными факелами. Путь тянулся бесконечно, извиваясь, словно ещё один лабиринт под землёй, пока издалека не донеслись приглушённые звуки. — Остановись… — хрипло умолял мужчина, захлёбываясь рыданиями. — ты уже доказал свою правоту… пожалуйста… остановись… Сердце Уилла бешено заколотилось. Он побежал, и вскоре коридор вывел его в просторный зал, который он сразу узнал: настоящая камера пыток. Мейсон Вёрджер был прикован ремнями к массивному колесу в средневековом стиле. Ганнибал стоял перед ним с закатанными рукавами — таким же спокойным и сосредоточенным, каким бывал на кухне, работая над сложным рецептом. Ноги Мейсона уже были сломаны. Сейчас Ганнибал с холодной точностью прижимал его руки к ряду заострённых досок, торчавших из колеса, словно шипы. Продолжая методично наносить удары, он заговорил, не оборачиваясь — услышав шаги Уилла, уловив его запах: — Любопытный мальчик. Тебе нравится то, что ты видишь? — Почему ты так с ним поступаешь? — спросил Уилл глухим, чужим голосом. Сердце стучало где-то в горле, кожа стала холодной и липкой. Отвращение, которого он ожидал, сменилось пугающим восхищением. — Спаси меня… — бормотал Мейсон, захлёбываясь слюной и потом. В воздухе стоял запах крови и чего-то ещё — гнилостного. Ганнибал хотел, чтобы этот человек страдал, и Уилл должен был понять, было ли это чем-то большим, чем просто садизм. — Он причиняет боль детям, — просто сказал Ганнибал, проводя острым лезвием ножа по щеке Мейсона. — Даже я не способен заставить его страдать так, как он заставлял страдать тех, кто не мог защититься. Но я могу растянуть это на дни. Сделать так, чтобы он был совершенно бессилен. — Как и его жертвы, — кивнул Уилл. Что-то в его реакции привлекло внимание Ганнибала. Он резко вырубил Мейсона — вероятно, даруя ему бесценную передышку. — Теперь я вызываю у тебя ещё большее отвращение? — спросил Ганнибал, делая шаг вперёд. Фартук мясника был залит кровью, а голодный взгляд устремлён на Уилла из глубины дрожащих теней. Он был изголодавшимся — по доступу к внутреннему миру Уилла — и теперь инстинктивно рылся, пока не нашёл то, что искал: момент, когда сам оказался у Уилла в руках. — Ты хочешь, чтобы я возненавидел тебя, — холодно ухмыльнулся Уилл, — чтобы у меня появился повод убить тебя и тем самым покончить с твоей навязчивой идеей? В его глазах вспыхнул гнев. — Я понимаю, что такое насилие, Ганнибал. Я живу с ним каждый день. Оно в моей работе, у меня в голове, в крови — оно сочится из меня. И я изо всех сил стараюсь держать его в узде. Я понимаю, почему ты это сделал. — Значит, ты это одобряешь? — голос Ганнибала эхом отразился от каменных стен. — Я этого не одобряю. — Но ты мне веришь. Уилл замер. Он действительно верил ему — сам не зная почему. Проще всего было списать это на эмпатию и профессиональные навыки, но куда сложнее — признать, что между ними формируется что-то иное. Хрупкое. Опасное. Почти похожее на доверие. — Тебе следовало найти законный способ остановить его, — наконец сказал Уилл. — Использовать надлежащие средства. Но ты решил, что стоишь выше этого. Он выдохнул. — Сожалею ли я о том, что в мире стало на одного хищника меньше? Нет. Он заслуживает страдания. И нет никого более подходящего, чтобы выписать именно этот рецепт, чем ты. Ганнибал задумчиво кивнул. — Я никогда не хотел причинять тебе боль. Мне жаль, что я сделал это, приведя тебя сюда. Иногда я жалею, что не знаю, как тебя отпустить. — Мне, откровенно говоря, плевать на твои личные терзания, учитывая, что ты устраиваешь их за мой счёт, — огрызнулся Уилл. — Скажи лучше, что ты собираешься делать с телом, когда закончишь. Ганнибал шагнул ближе, вытирая капли пота с верхней губы. Влажная чёлка выбилась из причёски и упала ему на лоб, частично скрывая глаза. — Обычно я бы забрал его органы и конечности, возможно — язык и щёки, приготовил бы их и съел. Но Мейсон — настолько отвратительное создание, что своим поведением он опускается ниже уровня моих обычных жертв. — Он настолько мерзок, что даже не вписывается в твою привычку поедать убитых? — в голосе Уилла звучало скорее недоверие, чем шок. Совсем не та реакция, на которую, очевидно, рассчитывал Ганнибал. — Не похоже, что я вызываю у тебя большее отвращение, чем прежде, — заметил тот. — Каннибализм — высшая форма доминирования, — пожал плечами Уилл. — Тебе это даже идёт. Ты когда-нибудь думал о том, чтобы съесть меня? — Часто, mylimasis. Мне снится, что я ощущаю твой вкус на языке, но я никогда не могу наслаждаться тобой достаточно долго. Как и в реальности, ты исчезаешь прежде, чем я успеваю утолить жажду. Я уже говорил: боюсь, что это ты поглотишь меня. Он сильнее надавил большим пальцем на лезвие ножа, который держал у бедра, и на коже выступила густая капля крови. — В этом смысле я и есть твой пленник. — Ты не случайно оставил дверь в сад открытой, — тихо сказал Уилл. — Ты дал мне возможность найти тебя. Посмотреть, испугаюсь ли я… или, возможно, обрадуюсь. Он прищурился, пряча настоящую реакцию — страх и ещё более глубокое, тайное волнение — куда-то слишком далеко, чтобы позволить себе в неё заглянуть. Глубже этой комнаты. Глубже собственной возможной могилы. Он говорил лишь то, что было необходимо, чтобы достичь своей цели — посеять в Ганнибале надежду, что однажды он уступит. — Мне жаль тебя разочаровывать, Ганнибал, но я — ни то и ни другое. И я бы предпочёл, чтобы ты перестал меня удивлять. С этими словами Уилл в одиночестве поднялся наверх, по пути миновав почти комично ошеломлённого Маркуса. Он долго стоял под душем, но так и не смог согреться. Мрачно забравшись в постель, он включил свет и потянулся к стопке поэтических сборников на прикроватном столике. Ганнибал обставил комнату редкими первыми изданиями классиков — так что телевизор с тысячей каналов был бы здесь лишь лишним раздражителем. Уилл знал, что сегодня ночью не уснёт. Почти в отчаянии он перелистывал страницы Китса, Россетти, Шелли, будто надеясь найти ответы между строк. Под утро он всё же задремал, заложив палец на месте, где прочёл: «Мы не должны смотреть на людей-гоблинов, мы не должны покупать их плоды: кто знает, в какой почве питались их голодные, жаждущие корни?»