365

Неделю спустя Уилл перевернулся на другой бок, тихо зевнул, с трудом разлепил глаза — и обнаружил, что Ганнибал лежит рядом, повернувшись в противоположную сторону. Тот был без рубашки, в одних пижамных штанах; сильные руки закинуты за голову, дыхание ровное — он спал. Уилл не видел его с той встречи в склепе. Казалось, Ганнибал всегда покидал комнату за мгновение до того, как Уилл в неё входил. Золотисто-розовый солнечный свет просачивался сквозь занавески, отбрасывая мерцающие тени на фигуру Ганнибала — почти как у греческого бога. Несколько минут Уилл лежал неподвижно, наблюдая, как поднимается и опускается его уязвимая грудь, как спокойным выглядит лицо, обычно суровое и безупречно красивое. От Ганнибала приятно пахло. Одеколон — бергамот и мускусное дерево — смешивался с естественным ароматом кожи, и всё это действовало почти как наркотик. Уилл невольно представил, как зарывается лицом в густые серебристые волосы на его груди, глубоко вдыхает, прижимаясь щекой к горячей коже, чувствуя, как учащается чужое сердцебиение. Как руки обхватывают его, как они целуются, прижимаясь друг к другу, пока движения не становятся беспокойными и жадными. В груди заныло. Уилл протянул руку, почти позволив пальцам коснуться бока Ганнибала — почувствовать рёбра, тепло кожи, жар, который, казалось, ощущался даже на таком расстоянии. «Прекрати», — резко одёрнул он себя. Он отодвинулся, выбрался из постели и покачал головой, поражаясь собственной слабости. Это неправильно. Совершенно неправильно. Ты не можешь. Раздражённый внутренним конфликтом, Уилл решил — почти назло — поразвлечься за счёт Ганнибала. Он подождал, пока тот начнёт просыпаться: пока длинные светлые ресницы дрогнут, пока золотистые глаза откроются и Ганнибал приподнимется на локтях. Уилл снял шорты и футболку и направился в ванную обнажённым, покачивая бёдрами достаточно медленно, чтобы Ганнибал успел рассмотреть его со спины. Надеясь, что этим он довёл своего похитителя до состояния шока, Уилл вошёл в душевую — просторную стеклянную кабину с двумя насадками рядом. Он включил горячую воду и начал мыться, с досадой понимая, что не может смыть с себя возбуждение от собственной выходки. Впрочем, он снова убедил себя, что пока не переходит черту, вреда не будет. Но в эту игру можно было играть вдвоём. Через минуту рядом появился Ганнибал — обнажённый, встав под душ по соседству. Уилл тут же уставился на него, глаза его расширились от заворожённого вожделения. — Мы уезжаем завтра, — спокойно сказал Ганнибал, втирая в серебристо-каштановые волосы имбирный шампунь, словно они были давно женаты и привыкли принимать душ вместе. Он ополоснул голову и небрежно провёл мылом по груди и животу. — Мне нужно приобрести кое-какие вещи для дяди. Придётся постараться, чтобы вернуть его расположение. Переговоры с Мейсоном, как ты знаешь, зашли в тупик. Уилл вздрогнул, его взгляд беспомощно скользил по телу Ганнибала: по крепким бицепсам, по выпуклым соскам, по мыльной дорожке волос на мягко очерченном животе. Тишина между ними стала густой и напряжённой, когда Ганнибал поднял взгляд — и так же внимательно осмотрел Уилла в ответ. Член Уилла стал ещё твёрже и дёрнулся сам по себе. Ганнибал облизнул губы и, встретившись с ним взглядом, добавил: — Там, куда мы направляемся в следующий раз, будут вечеринки. Понадобятся маскарадные костюмы — учти это при выборе одежды. Надеюсь, после прошлых выходок ты усвоил урок и на этот раз постараешься быть хорошим для меня. Уилл не мог вымолвить ни слова. Казалось, сами слова перестали существовать. Ганнибал тоже был возбуждён — огромный, безупречный, пугающе красивый. Уилл никогда не видел ничего подобного — даже после всего просмотренного за годы одиночества. О, боже. — Тебе что-то нужно от меня, Уилл? — мягко спросил Ганнибал. — Или ты просто смотришь? По тону было ясно: он готов к отказу. Но всё равно спросил. Уилл шагнул вперёд, провёл ладонями по спине Ганнибала и сжал его ягодицы. Тот вздрогнул, несмотря на жар воды и воздуха между ними. Уилл прижал его к стене и посмотрел снизу вверх; между ними оставались считанные дюймы. Он положил ладони на грудь Ганнибала, почти забыв обо всём — ощущая рельеф мышц, упругость кожи. Медленно провёл руками вниз по животу… и всё же заставил себя остановиться. Он вспомнил, кто он здесь. Зачем его привели. Как на вещь. Как на красивую безделушку в чужой коллекции. — В твоих снах, — прошептал Уилл, убирая руки прежде, чем они опустились ниже. Он начал отходить, но Ганнибал схватил его за волосы и притянул обратно — не делая ничего из того, чего Уилл ожидал. Сердце сжалось, разрываясь между удовольствием и болью, желанием и страхом. Это было слишком. Ганнибал просто прижал Уилла спиной к своей груди и сильнее потянул за волосы, вызвав у него прерывистый стон. Затем он наклонился и прошептал ему на ухо, грубо прикусив зубами: — Ты убиваешь меня, Уилл. Уилл этого не ожидал. Ни угроз. Ни упрёков. Только чистая правда. У него закружилась голова, но он всё же выдавил, задыхаясь: — Хорошо. Ганнибал отпустил его, взял полотенце — и исчез.

***

В тот день Уилл задержался у библиотеки, слушая, как пальцы Ганнибала — быстро, почти судорожно — бегут по клавишам рояля. Музыка переливалась, спотыкалась, вновь подхватывала себя, и в этом бесконечном волнении было нечто пугающе живое. Казалось, что виртуозная игра даётся Ганнибалу слишком легко — и одновременно так, будто он должен играть, будто остановка лишила бы его рассудка. Чем дольше Уилл слушал, тем отчётливее чувствовал: он сам — эта музыка. Он был под пальцами Ганнибала, в неоспоримой, неутолимой жажде, в цветении Шопена сквозь Бетховена, в страсти, поднимающейся с каждой идеально взятой ноты. — Если ты продолжишь эти маленькие визиты, — сказал Ганнибал, когда последняя пьеса стихла, — Ты рискуешь раздуть моё эго. Уилл стоял, прислонившись к стене у входа в библиотеку; сердце его колотилось, наполняя грудь тьмой и бегом крови. Разумеется, Ганнибал даже не обернулся. И разумеется, он знал, что Уилл здесь. Это был по меньшей мере пятый раз, когда Уилл подслушивал его дыхание и музыку. — Здесь не так уж много интересного, — солгал Уилл, бродя между стеллажами и проводя пальцами по корешкам старых томов. — Я решил, что ты играешь для меня. Он поспешно вытащил первую попавшуюся книгу, чтобы спрятать лицо. К несчастью, это оказался иллюстрированный экземпляр  «Любовника леди Чаттерлей». Не самый удачный выбор: румянец мгновенно стал алым. На раскрытой странице была изображена сложная, почти изысканная сцена лесной близости между героиней и её возлюбленным. Картина была такой живой, что Уилл почти чувствовал: влажную землю под спиной, сдавленные бёдра, ветви, царапающие кожу, сильные руки, вжимающие запястья в грязь, приглушённые крики, сорванные с губ, и — прежде всего — странный покой внутри хаоса. — Любопытный мальчик, — сказал Ганнибал, поворачиваясь от рояля. Теперь он мог разглядеть выбранное чтение. Он выглядел почти неправдоподобно хорошо среди строгих книг и выверенного искусства: пиджак был небрежно перекинут через спинку стула, рубашка расстёгнута у горла, волосы и взгляд — удивительно мягкий. — Тебе нравится то, что ты видишь? Уилл захлопнул книгу и сунул её обратно на полку, раздражённый — и да, проклято любопытный. — Ты всегда предпочитаешь задавать вопросы, вместо того чтобы отвечать на мои, — бросил он. — Справедливое замечание. Да, я играл для тебя. Мои выборы пришлись тебе по вкусу? — Да… — выдохнул Уилл, тут же поправившись: — Нет. Все эти цветистые, суетливые вещи немного стереотипны, не находишь? Что дальше — надгробие из «Ромео и Джульетты»? — Если тебе угодно, — улыбнулся Ганнибал и сыграл несколько лёгких, насмешливых нот узнаваемой темы. — «Ты любитель. Крылья бьются о чашу, и вместе они тянутся к общей связи». — Думаю, я останусь здесь, где безопасно, — сказал Уилл, изо всех сил стараясь не выглядеть впечатлённым. — Если ты принимаешь заказы… как насчёт классического рока? Ухмыльнувшись, Ганнибал заиграл припев Can’t Fight This Feeling, и Уилл не удержался от смеха. — Ради всего святого, это REO Speedwagon? — Он вышел из-за стеллажа, приблизился к роялю и прислонился к нему, скрестив руки на груди — закрыто, но почти расслабленно. — Никогда бы не подумал, что это считается классическим роком. — Возможно, послание здесь глубже, чем поверхностный выбор композиции из музыкального автомата, — задумчиво заметил Ганнибал. — Да ладно, какое ещё послание? — фыркнул Уилл. — Ты? Борешься с чувствами? Пожалуйста. Я сильно сомневаюсь, что тебе когда-нибудь приходилось сдерживать хоть одно желание. Ты просто идёшь и берёшь всё, что хочешь. Убиваешь людей, которые тебя раздражают, и ешь их — зачем? Ради удовольствия? Назло? Чтобы отпраздновать собственную извращённость? — Тебе нет нужды задавать подобные вопросы, — спокойно ответил Ганнибал, перелистывая ноты и всё так же наблюдая за Уиллом краем глаза. — Ты уже, без сомнения, пришёл к своим выводам относительно моей личности и мотивов. Он сделал паузу и добавил: — Скажи, Уилл… ты составил для меня профиль? — Ты рассыпал достаточно хлебных крошек, — пожал плечами Уилл. — Даже проще, чем обычно. Например, твоя коллекция анатомических атласов. Я уверен, за эти годы тебе пришлось провести немало исследований: лучшие способы извлечения, пыток, умерщвления… и сохранения органов для употребления в пищу. Жаль, что по этому поводу не издают кулинарных книг, да? — Я самоучка, — весело сказал Ганнибал, словно был искренне рад интересу к своему «хобби». — Я хотел стать врачом, но мой дядя и слышать об этом не желал. Он настоял, чтобы я взял на себя управление крупнейшими семейными делами. И я не мог отказать после всего, что они с тётей Мурасаки для меня сделали: приютили, вырастили, сделали наследником своего состояния. — Значит, тебе пришлось искать другие способы реализовать своё мрачное увлечение жизнью и смертью, — задумчиво сказал Уилл. — Властью над человеческим телом. Возможностью превратить это в искусство. Он вспомнил, как Ганнибал выставил тело Мейсона Верджера напоказ. Уилл видел фотографию на телефоне Маркуса и попросил охранника дать взглянуть на неё — всего на минуту. Мейсона нашли за много миль отсюда, в тихом поле: распятого на кресте, с конечностями, болтающимися, как переваренные макароны, прибитыми гвоздями с почти издевательской точностью. В подписи упоминалось, что Мейсон был набожным христианином, и Уилл вынужден был признать — хотя бы про себя — что это была пугающе точная, разоблачающая композиция. — Главный вопрос в другом, — продолжил он. — Почему у тебя вообще возникло это желание? Что случилось такого, что сделало тебя… таким чертовски сломанным? Таким одержимым контролем? Ганнибал аккуратно положил ноты обратно на пюпитр и поджал губы, отводя взгляд. — Ничего не случилось, — тихо сказал он. — Кроме меня самого. — Ты хочешь, чтобы я увидел, — предположил Уилл, расхаживая по комнате. Он сел на стол рядом с огромным глобусом и рассеянно провернул его. — Но не хочешь, чтобы я понял? — Ты понимаешь достаточно, — ответил Ганнибал. Это было ясно сказано как точка. По крайней мере, на сегодня. Он взглянул на Уилла из-под полуприкрытых век и сменил тему: — Ты собрал вещи для нашего следующего путешествия? Думаю, это станет для тебя приятным сюрпризом. Хотя во время нашего пребывания там я буду довольно занят работой. Уилл тихо рассмеялся, снова — и против воли — впечатлённый. Ганнибал точно знал, как выбить его из колеи, и, вероятно, считал это более безопасным, чем позволить Уиллу копаться в старых ранах. — Об этом мы ещё поспорим, — сказал он. — А сейчас я бы хотел остаться здесь и немного почитать. Если ты не против. Ганнибал кивнул, и его пальцы снова легли на клавиши. Уилл вернулся к стеллажам, перебирая книги, и невольно улыбнулся, когда Ганнибал заиграл «Moonlight Mile» Rolling Stones — меланхоличную, мягкую композицию, куда больше соответствующую вкусу Уилла и их хрупкому, неустойчивому перемирию.