365

Приспешники Ганнибала силой усадили Уилла в частный самолёт. Он сопротивлялся изо всех сил, кричал во всё горло, но аэродром был изолированным, и надежды на спасение не оставалось. Перемирие между похитителем и пленником рассыпалось, оказавшись всего лишь иллюзией — побочным эффектом их пребывания на вилле, временно выпавшей из реальности и затерявшейся в лабиринтах друг друга. Осознание истинного положения дел вернуло Уиллу ярость. И даже если Ганнибал был разочарован тем, что утратил маску мягкой надежды, он откровенно наслаждался видом своего милого мальчика — взвинченного, почти дикого. — Ты так быстро выдохнешься, — заметил Ганнибал, с безмятежной улыбкой устраиваясь напротив. Уилл тяжело дышал, прожигая его взглядом; лёгкие жгло после борьбы. — Знаешь, — с горечью бросил он, — я великолепен в постели. — Я ни на секунду в этом не сомневался, — спокойно ответил Ганнибал. — Хотя подозреваю, что мне есть чему тебя научить. Послушание, кажется, почти незнакомая тебе концепция, но уверяю — я достаточно искусен, чтобы помочь тебе её освоить. Среди прочего. Он говорил так, будто обсуждал погоду: лицо расслабленное, голос ровный. Но огонь в глазах и напряжение рук на подлокотниках выдали его, и Уилл усмехнулся, словно празднуя маленькую победу. — Я был бы лучшим любовником в твоей жизни, — самодовольно продолжил Уилл. — Обнимал бы тебя так, что это было бы похоже на рай. Я бы ездил на тебе, пока ты не взмолился о пощаде. — Я бы трахнул тебя так, что твои крики услышали бы в Куантико, — ответил Ганнибал, опуская руки на колени. Они оба инстинктивно подались вперёд, не отрывая друг от друга взгляда. — Я хотел бы, чтобы ты был слабым, дрожащим, плачущим. Это так сладко ранит. А ты ведь требовательный мальчик, правда, Уилл? Он понял, что попал в цель: Уилл вспыхнул ещё сильнее. — У меня практически отсутствует рвотный рефлекс, — похвастался он. — У нас есть что-то общее, — невозмутимо отозвался Ганнибал. — Невосприимчивый период? — рассмеялся Уилл. — Что это вообще такое? Я бы тебя измотал, старик. Ганнибал ощетинился. — Вызов принят. — Тогда жаль, что у тебя никогда — никогда — не будет меня и всего этого, — Уилл насмешливо покрутил пальцем в воздухе. — Пустая трата времени. — Это мы ещё посмотрим, — улыбнулся Ганнибал, и в глазах его по-прежнему таилась тьма. Он слегка повысил голос, подзывая слугу: — Франко, думаю, немного шампанского для меня и моего прекрасного собеседника. Наступила долгая пауза. Уилл мрачно смотрел перед собой, кипя от раздражения. — Зачем ты пришёл ко мне в постель той ночью? — спросил он наконец. — Потому что… — признался Ганнибал, протягивая руку и пристёгивая Уилла ремнём безопасности, — я скучал по тебе. После того как ты увидел, что я сделал с Мейсоном, я держался в стороне. Мне было не по себе — словно меня выставили напоказ. Ты увидел меня обнажённым… куда более обнажённым, чем без одежды. До самого нутра. Я хотел всего лишь несколько минут посмотреть, как ты спишь. Но ты был таким… Он замолчал. Его пронзила резкая боль — уязвимость, от которой он всегда бежал. Лицо Уилла смягчилось, будто он тоже почувствовал её: заразительную, странно общую, словно исходящую сразу из обоих сердец. — Я увлёкся, — тихо сказал Ганнибал. Карамельные глаза потускнели. Он надел солнцезащитные очки и отвернулся к окну. Каким-то образом этот разговор лишился всего прежнего, опасного флирта. — Этого больше не повторится.

***

— Ты когда-нибудь был в Париже, Уилл? — спросил Ганнибал, когда они шли вдоль сверкающей Сены. Маркус и несколько других приспешников держались позади, в то время как деловой партнёр Ганнибала ждал впереди — в элегантном кафе. День выдался безупречным: невозможно было вообразить более чистое голубое небо или более ласковое солнце для их первого дня во Франции. Уилл на мгновение остановился, оглядываясь вокруг. Пышные, ухоженные деревья тянулись вдоль набережной; художники водили кистями по холстам — некоторые даже в беретах, будто сошли с открыток. В воздухе витал аромат кофе и свежих багетов, туристы возбуждённо позировали для фотографий. И только Уилл, казалось, был единственным человеком в округе, кто хмурился. — Я нигде не был, — наконец сказал он. — Ни в Тоскане, ни в Париже. Я просто… застрял в открытке. Утопаю в панорамных видах. Даже Эйфелева башня выглядит игрушечной. — Я бы хотел, чтобы ты радовался, — произнёс Ганнибал, не снимая солнцезащитных очков, словно маску. Но в его голосе прозвучала меланхолия, которую скрыть было невозможно. Все его тщательно выстроенные планы, казалось, рассыпались. Каждый раз, когда Ганнибалу начинало казаться, что Уилл приближается, тот срывался с места и снова исчезал, ускользал. Так долго Ганнибал верил, что жизнь — это умение брать то, чего хочешь. Всё всегда доставалось ему легко. Все, кого он желал прежде, подчинялись без сопротивления. Робертус воспитал в нём это эгоцентричное, властное мировоззрение, и оно помогало пережить ужасы раннего детства. Ганнибал знал, что значит потерять того, кого любишь больше всего на свете. Знал, что значит быть ввергнутым в полный хаос. И он поклялся себе, что больше никогда не будет таким слабым. Даже ради Уилла. — Я ясно дал понять, что ты для меня не игрушка, — сказал он твёрже, слегка коснувшись рукой обнажённого локтя Уилла. — Не будь таким упрямым. Не сопротивляйся переменам и не отказывай себе в удовольствиях, которые я могу тебе дать. Уилл лишь снова нахмурился — и это было до боли красиво. На нём была белая рубашка с короткими рукавами, заправленная в небесно-голубые шорты. Кудри падали на напряжённый лоб, глаза сузились, и в них бушевали холодные океаны, швыряющие Ганнибала из стороны в сторону, пока ему не захотелось утонуть в них. Полностью. До удушья. Гораздо легче было бы погрузиться в Уилла целиком, чем пережить ещё один такой отказ, разрушающий надежду. Он предпочёл бы сжать его руки, задушить — легко, почти радостно, — чем снова услышать это «нет». — Ты ни черта не можешь мне дать, Ганнибал, — холодно сказал Уилл, — кроме головной боли. Он зашагал вперёд, волоча за собой сердце Ганнибала, словно полузабытый, но всё ещё болезненный осколок.

***

Ганнибал изо всех сил старался сосредоточиться на заключении сделки с Жаном-Франсуа Леклером — коллегой, ради встречи с которым он и прилетел в Париж. Они стояли на открытой террасе кафе-бара, пили пиво и обсуждали логистику транспортировки оружия, пользуясь привычными кодированными фразами, вполне уместными для публичного разговора. Но через плечо Леклера Ганнибал видел, как Уилл бесцельно бродит поблизости, озорно сверкая глазами, и это не предвещало ничего хорошего. Почувствовав на себе взгляд, Уилл посмотрел на него исподлобья и начал медленно приближаться, дразняще проводя языком по рожку ванильного мороженого. — Я думаю, мы сможем предоставить необходимые материалы к августу, — продолжал Ганнибал, предостерегающе качнув головой, когда Уилл захлопал ресницами и неловко откусил мороженое, оставив липко-сладкий белый след на своих красивых губах. — Теперь я понимаю, почему ты так ненавидишь свою работу, — заметил Уилл, останавливаясь рядом с Ганнибалом. Леклер недоумённо моргнул, переводя взгляд с одного на другого. — Это ужасно скучно. — Ты можешь, пожалуйста, прекратить? — Ганнибал покраснел. Его ладони зудели от желания нагнуть Уилла над ближайшим столом, отшлёпать, а затем довести до полной потери чувств. Испытывать это на людях, перед… партнёром… было унизительно. И бесило. Он прекрасно понимал, что Уилл делает это нарочно, и осознание этого злило ещё сильнее. Ганнибал не привык, чтобы с ним играли — тем более так, словно он всего лишь инструмент. Уилл ухмыльнулся и снова провёл языком по оставшемуся в рожке мороженому — нарочито неаккуратно, так что ванильный крем остался в уголках его рта и на щетине подбородка. Театрально вздохнув, он пожаловался низким, почти гортанным голосом: — Ну вот. Теперь я весь грязный. — Прекрати, — настаивал Ганнибал, без особой надежды. Уилл вышел из кафе и направился прямо к одному из фонтанов на площади Согласия, игнорируя тихие уговоры Маркуса. Он шагнул в воду и с плеском рухнул навзничь, вызвав ошеломлённые возгласы туристов и местных жителей, застывших, чтобы поглазеть на безумного американца. — Думаю, тебе лучше пойти и забрать своего мальчика, — рассмеялся Леклер. — Если ты не возьмёшь его под контроль, он будет выставлять тебя на посмешище при каждом удобном случае. Ганнибал на мгновение закрыл глаза, ощущая острую, мучительную тоску. Больше всего на свете ему хотелось разбить бутылку «Стеллы Артуа» и перерезать Леклеру горло острым краем стекла. Он даже не любил пиво — потеря была бы незначительной. Но Мейсон Верджер был убит совсем недавно, и Робертус и так был недоволен. Ганнибал прилетел сюда, чтобы сгладить последствия, а не усугубить их. Если ради этого придётся несколько минут выглядеть дураком — пусть так. — Он мне не игрушка, — твёрдо сказал он Леклеру. Затем он подошёл к фонтану, схватил Уилла за ворот и вытащил наружу, сурово глядя на него. — Что? Я же говорил тебе, что я грязный, здесь жарко, и мне скучно, — заныл Уилл, позволяя почти волоком тащить себя по улицам к отелю. Он ни разу не попытался вырваться. — Очевидно, ты не прекратишь свои выходки, пока не будешь должным образом наказан, — кипел Ганнибал, когда двери лифта закрылись за ними. С Уилла всё ещё капала вода на пол. Если бы отель не принадлежал Ганнибалу, их бы никогда не пустили внутрь в таком виде. — Почему ты думаешь, что наказание меня остановит? — рассмеялся Уилл. Но это был не тот смех — не тот волшебный, которым он однажды покорил сердце Ганнибала. Это был жестокий смех, от которого что-то внутри снова ломалось. В номере Ганнибал вставил карту, включил свет — и Уилл наконец замолчал. — Это мои личные апартаменты. Я спроектировал их в соответствии со своими… склонностями. Ганнибалу доставляло почти болезненное удовольствие наблюдать за потрясением на лице Уилла, когда тот оглядывал чёрную кожу, стойку с игрушками — от перьев до хлыста и трости, зеркальный потолок и кандалы у изголовья и изножья кровати. Ганнибал расстегнул промокшую рубашку Уилла, глядя на него сверху вниз с ласковой строгостью и удивляясь, почему так чертовски трудно оставаться сердитым. Его гнев был направлен «во благо» — и всё же он с трудом сдерживался, чтобы не осыпать Уилла поцелуями и не умолять остаться. Уилл вздрогнул и замер, когда Ганнибал раздел его до трусов, затем завернул в халат и приказал тоном, не допускающим возражений: — Сядь на кровать. То ли из любопытства, то ли из страха, то ли из-за всего сразу — Уилл подчинился. Ганнибал снял рубашку, радуясь, что в этот знойный день на нём было мало одежды и что кондиционер смывал жар с кожи. Лихорадка возвращалась, сердце билось слишком быстро, когда он подошёл к Уиллу в одних брюках. Он внезапно поднял его и швырнул ближе к изголовью. Уилл издал тихий, прерывистый вскрик — звук, который отозвался прямо в теле Ганнибала. — Ты правда думаешь, что если будешь вести себя достаточно плохо, я захочу от тебя избавиться? — спросил он, надевая наручники на запястья Уилла. — Наверное… я просто надеялся, — выдохнул Уилл, глядя на него как в трансе. Ганнибал закрепил наручники на его лодыжках. На кремовой коже Уилла было слишком много мест, куда хотелось впиться зубами так, чтобы следы не сходили несколько дней. Уиллу оставалось лишь лежать в полурасстёгнутом халате, демонстрируя блестящий торс. Ноги дрожали, на длинных тёмных ресницах повисли слёзы, смущение и возбуждение проступали в каждой черте. Никто и никогда не был так мучительно прекрасен. — Прелестный малыш, — пробормотал Ганнибал, опускаясь на колени над своим пленником, пока взгляд Уилла скользил по его могучему телу. Он наклонился почти вплотную, медленно поглаживая пальцем напряжённое запястье. — Я хочу сохранить тебя навсегда. Всё, что ты делаешь, чтобы оттолкнуть меня, лишь усиливает моё желание. Если бы ты был моим, мы могли бы играть так всю ночь, и я показал бы тебе дисциплину, которую ты заслуживаешь. Ты достоин всей моей любви и внимания — и они были бы твоими. Как и я. — Подожди… ты же не собираешься… — Уилл покачал головой и снова вздрогнул, когда Ганнибал заметил, как его любимый мальчик напрягся под ним: твёрдая выпуклость под белой махровой тканью упёрлась в его бедро. — Ты заковал меня только для того, чтобы доказать свою правоту? — Я хочу, чтобы ты знал: я могу сделать это в любой момент. Оставить тебя беспомощным подо мной и делать с тобой всё, что захочу. Ты понимаешь? Уилл сглотнул и кивнул. В его блестящих глазах читалось мучительное противоречие. Ганнибал наклонился так близко, что их губы почти соприкоснулись. — Но я не буду трахать тебя сейчас, — тихо добавил он, — потому что ты этого не хочешь. — Пожалуйста… — выдохнул Уилл, дрожа всем телом. Напряжение между ними достигло предела, и Ганнибал ясно видел, как отчаянно ему хотелось избавиться от пульсирующего возбуждения. — Ганнибал, я умоляю тебя… — И ты так мило просишь, ужасный мальчик, — улыбнулся Ганнибал, глубоко вдыхая запах его похоти и страха. — Но о чём именно ты меня просишь? Глаза Уилла умоляли: не заставляй меня говорить это вслух. Ганнибал покачал головой, открыл ящик рядом с кроватью, достал ключи и расстегнул наручники, словно подводя итог: — Ты бросаешь вызов мне, чтобы бросить вызов самому себе. — Господи, Ганнибал, почему ты просто не можешь… Глаза — как океан. Пухлые, искусанные губы. Трепетное, великолепное, драгоценное тело, которым Ганнибал мог бы завладеть — если бы позволил себе это. Но он больше не мог смотреть на Уилла, понимая, что если они займутся сексом сейчас, тот возненавидит его ещё сильнее. Что Уилл хочет его лишь из-за непреодолимого физического влечения — желания, которое Ганнибал сам взрастил, но которое оказалось недостаточным, чтобы насытить его собственную, изматывающую любовь. Он резко сменил тему: — Сегодня вечером мне снова нужно встретиться с Леклером. Его голос стал холодным. Внезапно он ощутил пустоту — победа не принесла утешения даже на несколько минут. Он был не настолько глуп, чтобы верить, будто Уилл не попытается снова вывести его из равновесия при первом же случае. — Мне необходимо уладить дела и завершить переговоры, — продолжил он, надевая рубашку. — Не жди меня. Уилл остался лежать с приоткрытым ртом, бессознательно потирая запястья, пока Ганнибал одевался, а затем вышел из комнаты.

***

Прошло несколько мгновений, прежде чем Уилл собрался с духом и выпалил: — Как будто я… Но Ганнибал уже ушёл. Уилл без особого энтузиазма закончил фразу в пустоту: — …был бы. Он рухнул обратно на кровать и застонал. Что, чёрт возьми, с ним происходит? Неужели он и правда только что почти уступил — почти потерял рассудок настолько, что начал умолять Ганнибала?.. А ведь он был уверен, по-настоящему уверен, что держит всё под контролем. Он знал, что это всего лишь похоть. Ганнибал был умопомрачительно сексуальным мужчиной — отрицать это не имело смысла. Тело Уилла просто отреагировало автоматически: близость другого, слишком горячего тела, обещание наслаждения, какого он никогда прежде не испытывал. Я всего лишь человек. Всё в порядке. Уилл поднялся и туже затянул пояс халата — жест бессмысленный и лицемерный, потому что он и так собирался пойти в душ и неистово мастурбировать. Здесь нет никаких глубоких чувств. Это просто секс. Я не сдамся. Но его внутренний голос звучал настолько жалко и неубедительно, что Уиллу захотелось перестать думать — надолго, очень надолго. К счастью, для этого существовало простое решение.

***

Ганнибал вернулся в отель только после полуночи. Он предполагал, что Уилл, скорее всего, уже спит — в своей комнате дальше по коридору, которую ему показали охранники. Поэтому было настоящим сюрпризом войти в собственные апартаменты и увидеть Уилла на балконе. Тот сидел в полосатой пижаме Ганнибала, с бутылкой бордо в руке. Он развалился в кресле, закинув босые ноги на перила; взгляд был остекленевшим, а на губах играла дразнящая улыбка. — Так поздно пришёл, — протянул Уилл. — Ты с кем-то переспал? Ты был таким взвинченным. Слова прозвучали как бессмысленный, почти параноидальный выпад — и от этого у Ганнибала болезненно сжалось сердце. — Тебя это беспокоит? — спокойно спросил он, положив ключ-карту на столик у двери. Он снял ботинки, отставил их в сторону и подошёл ближе, остановившись у входа на балкон, ошеломлённый румянцем на лице Уилла. — Конечно, нет, — рассмеялся Уилл. — Я бы сказал, что рад за тебя. Кто-то ведь должен получать то, что хочет. И, чёрт возьми, это точно не я. Он приподнял брови. — Так ты это сделал? Как его звали? Или её? Как их имена? Преувеличенное любопытство не смогло скрыть чувства, так похожего на отчаяние, что Ганнибал на мгновение решил: его глупое сердце снова его обманывает. — Я не хочу никого другого, — тихо сказал он, подходя ближе и забирая бутылку из ослабевших пальцев Уилла. Он сделал глоток. Вино оказалось насыщенным, бархатным. Ганнибалу отчаянно захотелось почувствовать этот вкус на губах Уилла, в поцелуе, в переплетении языков, когда он прижал бы его здесь, на балконе, не заботясь ни о чём. Это было бы не грубо и не яростно — это было бы медленно, глубоко, почти нежно. — Я был только в одном переоценённом ресторане с Леклером, — добавил он. — Он говорил о любимых клубах своей новой девушки, о местах на Ривьере, где можно кататься на велосипеде… Я едва не уснул, уронив голову на стол. — Бедняжка, — пробормотал Уилл. Он забрал бутылку обратно; их пальцы соприкоснулись, и у Ганнибала перехватило дыхание. Сделав ещё глоток, Уилл вдруг спросил: — Что во мне такого особенного? Я правда не понимаю. Я не стою всех этих мучений. Со мной тяжело: я упрямый, сложный… — он пожал плечами. — У тебя мог быть кто угодно. — Я же говорил, — вздохнул Ганнибал. — Мне никто не нужен. Я хочу тебя. Потому что люблю. Он помолчал. — Когда я увидел тебя тогда, на пляже, мне показалось, что ты нереален. Твоя улыбка… но глаза были такими грустными. Я наивно решил, что смогу заставить их улыбаться. — Не уверен, что кто-то способен на это, — глухо ответил Уилл. — У меня не всё в порядке с головой. Тут… — он раздражённо постучал себя по лбу. — Тут что-то сломано. Он встал и забрался на перила балкона, приняв опасную, неустойчивую позу. Ганнибал мгновенно бросился к нему. — Я в порядке, не трогай меня, — отмахнулся Уилл. — Меня не сделают настоящим агентом ФБР. Я слишком нестабилен. Я умею думать как убийца — и мне это нравится. Я опасный, грубый… даже мои собаки заслуживают лучшего хозяина. — Уилл, — выдохнул Ганнибал, потрясённый. Уилл уже стоял на узком выступе. Двадцатый этаж. — Слезай немедленно, — приказал он. — Ты только посмотри! — крикнул Уилл, обращаясь к ночному Парижу. — Когда он сверкает… Разве не подходящее место, чтобы попрощаться? Он убрал одну ногу — и Ганнибал рванулся вперёд, схватил его и прижал к себе, охваченный чистым, животным ужасом. — Всё будет хорошо… просто позволь мне, — бормотал Уилл пьяным, хриплым голосом. Он позволил себя держать, но не обнял в ответ. Его дыхание тёплыми волнами касалось шеи Ганнибала. Плакал только один из них. Ганнибал знал, какой вопрос мог бы вскрыть правду. Ты боишься своих чувств ко мне? Но сейчас это было бы жестоко. — Ты так несчастен здесь… со мной? — вместо этого спросил он, приглаживая влажные кудри Уилла. — Да, — тихо ответил тот. — Я уже умираю внутри. Какая разница? Но ты вернул меня к жизни, — подумал Ганнибал. Он отстранился, взял Уилла за плечи и всмотрелся в его лицо. — Тогда уходи. Я отпускаю тебя. — Пошёл ты, — огрызнулся Уилл, отталкивая его и едва не падая, прежде чем Ганнибал снова успел его поймать. — Не так просто. Я не хочу, чтобы ты отпускал меня из страха, что я умру. Думаешь, тебя бы уничтожило, увидь там меня на тротуаре? Этого недостаточно. — Но ты всё время требовал, чтобы я позволил тебе… — Возможно, завтра я возненавижу себя, — пробормотал Уилл, добравшись до кровати и рухнув на живот. Когда Ганнибал накрыл его одеялом, Уилл уже спал. Приняв душ, Ганнибал сел на край кровати. Его охватило тошнотворное беспокойство — такое же, какое он испытывал много лет назад, когда бежал по лесу, сжимая руку Миши, к хижине, которая казалась спасением и оказалась роковой ошибкой.