365

Придумать, как одеться на бал, оказалось сложнее, чем раскрыть дело об убийстве. Уилл попытался возмутиться, когда Ганнибал впервые преподнёс ему костюм — разумеется, заказанный заранее, с расчётом на то, что Уилл согласится пойти. — Это нелепо. Я буду выглядеть полным идиотом, — проворчал Уилл, глядя на золотистый бархатный камзол и белую рубашку с оборками. — Все гости обязаны быть в исторических костюмах, — ответил Ганнибал, искренне не понимая, в чём проблема. Он повесил наряд на заднюю стенку шкафа и одобрительно провёл пальцами по бархату. — Сегодня вечером ты не Уилл Грэм, агент ФБР и профессор. Ты — придворный Людовика 14 века. Этот цвет либо обеспечил бы тебе особое расположение короля, либо вызвал бы его раздражение, поскольку ты будешь выглядеть в нём божественно. В конце концов, он был Королём-Солнцем. Уилл скрестил руки на груди. — То есть ты хочешь сказать, что все будут одеты как огромные блестящие макаруны? — Именно так, мой дорогой маленький пирожок, — Ганнибал сморщил нос. — Я сейчас ударю тебя в живот. — Принял к сведению, — ухмыльнулся Ганнибал, выходя из комнаты. — И не забудь маску. Разобравшись наконец со всеми пуговицами и пряжками, Уилл решил, что, пожалуй, выглядел бы вполне щеголевато… если бы жил в нужную эпоху. «Принц без обаяния при Горчичном дворе», — подумал он, надевая маску. Она была белоснежной, в виде оленьей морды, с изящно изогнутыми рогами. Да, он выглядел нелепо — спору нет. Но пора было идти. Спускаясь по винтовой лестнице в вестибюль отеля, он ощущал странное, почти нервное возбуждение. На середине пролёта он увидел Ганнибала. Ганнибал был одет в похожий костюм — только тёмно-красный — и в чёрную маску, такую же по форме, как у Уилла, но цвета беззвёздной ночи. Он держался за перила одной рукой и смотрел на Уилла не отрываясь, словно дьявол, пытающийся разглядеть небеса. Когда Уилл спустился вниз, стараясь не споткнуться из-за внезапного смущения, Ганнибал поднял руку и слегка поклонился. — Позволите? — Думаю… да? Ганнибал поцеловал ему руку, большим пальцем погладив костяшки пальцев. В животе Уилла тут же заплясали бабочки. — Сегодня у меня будет самое прекрасное свидание. Все остальные будут ужасно завидовать, — сказал Ганнибал с довольной улыбкой. — Да брось, — засмеялся Уилл, краснея. — Нет, не будут. В этот момент из толпы гостей выступил Робертус. На нём был тёмно-бордовый костюм, который почему-то напомнил Уиллу пиратский, дополненный чёрной шляпой с широкими полями. Рядом с ним стояла потрясающе красивая молодая женщина с волосами цвета воронова крыла, уложенными блестящими локонами. На ней было ярко-бирюзовое платье, а карие глаза смотрели доброжелательно, но настороженно. — Уилл, — с подчёркнутой вежливостью кивнул Робертус. — Это моя подопечная, Чиё. Чиё, это Уилл Грэм, спутник Ганнибала. — Очень приятно, — сказала Чиё. В ней ощущались утончённость и осторожность — качества, которые сразу расположили к ней Уилла. Они пожали друг другу руки, после чего Чиё и Ганнибал обменялись объятием. — Прошло слишком много времени, — сказал Ганнибал. — Я всегда рад тебя видеть, Чиё. — И всё же моё появление обычно сопровождается лёгким предчувствием рока, — улыбнулась она, поправляя маску птицы с переливающимися золотыми и бирюзовыми перьями. — Под цвет платья. — Ничто не омрачит моего счастья — ни встреча с тобой, ни возможность представить тебя моего возлюбленного, — ответил Ганнибал. — Хотя я вынужден признать: твоё присутствие всегда означает скрытое любопытство. Ты часто предвосхищаешь визиты моей тёти. — Я ассистентка Мурасаки, — пояснила Чиё Уиллу, когда они направились к ряду ожидавших снаружи лимузинов. — Она нередко посылает меня вперёд, чтобы оценить обстановку. Решить, стоит ли вмешиваться или всё в порядке. Леди предпочитает оставаться в замке Лектер. если только в этом нет необходимости. — Замок Лектер? — переспросил Уилл, удивлённо моргнув. Он устроился на заднем сиденье лимузина между Ганнибалом и Чиё и посмотрел на Ганнибала вопросительно. — Ты никогда не говорил, что у твоей семьи есть собственный замок. Ганнибал посмотрел в окно, когда машина тронулась в сторону Версаля. Он поправил безупречный пиджак и холодно сказал: — Это был дом моего детства. До восьми лет. Думаю, я не упоминаю его потому, что это место, куда я больше никогда не смогу вернуться. Он явно не знал, куда деть руки, и находился на грани тихой паники. Уилл, не раздумывая, протянул руку и накрыл её своей.

***

Первая часть бала проходила в саду: гости наслаждались закусками, шампанским и фейерверками. Ганнибалу пришлось провести немало времени в обществе Леклера и Труве — он развлекал их и всех, кто оказывался поблизости, историями о своих искромётных приключениях и безупречных званых обедах. Его обаяние разливалось легко и щедро, словно хрустальный ликёр, наполняя бокалы каждого слушателя. — Я так и думала, что найду тебя здесь, — сказала Чиё, подходя и усаживаясь рядом с Уиллом на скамейку, стоявшую чуть в стороне от основного празднества, но достаточно близко, чтобы всё видеть и слышать. — И как тебе это? — спросил Уилл, потягивая напиток и решив, что если будет пить медленно, то сможет позволить себе ещё один. — Обычно именно здесь я и сижу каждый год на этом балу, — ответила она. Чиё подавила зевок, деликатно прикрыв губы ладонью; она выглядела очень милой и очень уставшей после перелёта. — Думаю, у нас есть общий интерес — избегать общения с экстравертами. За некоторыми очевидными исключениями, разумеется, — для настоящих экстравертов. — Ты имеешь в виду Ганнибала, — заметил Уилл, поднимая взгляд к небу, где яркие вспышки фейерверков распадались на длинные сверкающие полосы. — Мне, наверное, стоило поправить его ещё при нашем знакомстве. Похоже, он убедил всех, что мы влюблены. — Но не тебя, — догадалась Чиё. — И всё же, глядя на вас вместе, я бы ни на секунду не усомнилась, что вы любовники. Уиллу хотелось улыбаться, хотелось сиять — но он продолжал протестовать. Влюбиться в Ганнибала означало бы перебрать с алкоголем: все запреты исчезали, а вместе с ними приходило опасное чувство безопасности. — Мы… нечто странное, — признался он. — Я и сам не знаю, что именно. Он рассказывал тебе, как мы познакомились? — Довольно туманно. Кажется, он упоминал, что впервые увидел тебя на пляже. Где именно — не сказал. Уилл усмехнулся. — Дьявол, как всегда, в деталях. И тут он осознал, насколько редкой была эта возможность — спокойно поговорить с кем-то разумным, приятным и, по всей видимости, здравомыслящим, кто при этом хорошо знал Ганнибала. Чиё казалась почти чудом. Мысль о том, что прошлое его похитителя состоит не только из преступлений и безумия, принесла неожиданное утешение. Уилл решил воспользоваться шансом и задать вопросы — возможно, второй такой возможности не представится. — Для человека, который кажется таким общительным, удивительно, насколько Ганнибал на самом деле закрыт, тебе не кажется? Чиё чуть склонила голову — едва заметный, почти церемониальный жест. Уиллу сразу стало ясно, что здесь стоит быть осторожным: она явно по-сестрински оберегала Ганнибала. — Это старая привычка, — сказала она. — Он выработал её ещё в детстве. Несколько минут Уилл молча смотрел на фейерверки, стараясь выглядеть как можно более непринуждённым, а потом тихо спросил: — Почему он никогда не может вернуться домой? Чиё отвечала медленно и очень чётко: — Слишком много плохих воспоминаний. Уиллу хотелось знать всё. Абсолютно всё. — Но почему? — Это не моя история, — мягко, но твёрдо сказала она. Чиё выглядела растерянной; её пальцы нервно сжимали ножку бокала. Она допила шампанское одним глотком. — Я правда считаю, что ему было бы полезно иметь того, кому он мог бы довериться, — продолжила она тише. — Его разрушает необходимость носить в себе столько боли и печали, не признавая их. Он словно бабочка, пойманная в сеть: не может вырваться и не может двигаться дальше. — Я просто… не уверена, как правильно заговорить об этом, — добавила она. — Он так настойчиво избегает этой темы. Чиё поднялась, явно решив, что продолжать разговор дальше не стоит. Но прежде чем вернуться к группе гостей, которые смеялись и с восторгом ловили каждое слово Ганнибала, она обернулась и тихо сказала: — Когда-нибудь, если настанет подходящий момент, ты мог бы спросить его сам. Спросить… о Мише.

***

Когда Ганнибал наконец освободился от своих дел, он нашёл Уилла в его уединённом уголке и протянул ему руку. — Теперь мы пойдём в дом танцевать, если ты окажешь мне эту честь. — Я не могу сказать «нет», когда ты так формулируешь, — улыбнулся Уилл, поднимаясь и кладя руку Ганнибалу на плечо. — Должен предупредить: в последний раз я танцевал в спортзале своей старшей школы. У меня были брекеты, угловатые колени, а партнёр по химической лаборатории сжалился надо мной под одну песню Селин Дион. — Жаль, что я не знал тебя в те времена, — мягко ответил Ганнибал. Он повёл Уилла в огромный бальный зал, где всё сияло от хрустальных люстр и бесчисленных зеркал. Роскошь, золото и ликование окружали их со всех сторон. Когда Ганнибал уверенно ступил с ним на мраморный танцпол, Уилл почувствовал, как его влечение к этому мужчине рассыпается на тысячу искр — отражённых в стекле, в алмазной пыли, в движении света. — Я был придурком, — вдруг признался Уилл. С облегчением он понял, что вместо скучного и пугающего струнного квартета здесь играл диджей, ставивший современную поп-музыку — ту самую, которая раньше бесконечно его раздражала. Сейчас она казалась вполне уместной, особенно когда Ганнибал провёл его через простые шаги медленной композиции, положив одну руку ему на талию, а другой уверенно и тепло сжимая ладонь. Несмотря на всю анахроничность происходящего, это было удивительно приятно. — Мой отец так часто переезжал из-за работы, что я так и не смог по-настоящему обзавестись друзьями, — продолжил Уилл. — Когда ты общительный, это тяжело. Но для меня… Он рассмеялся и тут же вздрогнул от воспоминаний — на самом деле в этом не было ничего смешного, и Ганнибал это знал. — Я всегда был новеньким. Застенчивым мальчиком. Всегда чужим. Ганнибал посмотрел на него с тихой, проницательной нежностью. Уилл кивнул. — Всегда. Никакая маска не смогла бы скрыть их в этот момент — они медленно покачивались в такт тёплой, романтической музыке. — Ты когда-нибудь покажешь мне свои фотографии? — спросил Ганнибал. — Я уверен, ты был душераздирающе очаровательным. — Кажется, я где-то на заднем плане одной из фотографий с выпускного в ежегоднике, — усмехнулся Уилл. — Думаю, смогу как-нибудь это откопать. — Посмотри на нас, — тихо сказал Ганнибал. — Мы говорим о будущем так, словно оно у нас есть. В его голосе звучало странное блаженство, смешанное с предчувствием грусти. — Этот вечер не для реальности, — ответил Уилл. — Ты перенёс меня в сказку. Вот где мы сейчас. И даже если это одна из тех древних историй, что заканчиваются кровью и отчаянием, это не делает то, что происходит сейчас, менее прекрасным. Ганнибал кивнул. Под маской его глаза загорелись, когда музыка стала медленнее. Он лишь подстроил шаги под новый ритм, но Уилл тихо рассмеялся и «обошёл» его — как на школьном танце. Он обнял Ганнибала за шею и положил голову ему на плечо, улыбнувшись, когда слегка дрожащие руки опустились к совсем не школьному месту на его пояснице. — Эта ночь принадлежит старому миру, теням и виноградным лозам, — прошептал Ганнибал у его уха. — Миру, что погружает человека в радостные прозрения. Он спит, но никогда не дремлет. Слова песни вплелись в их разговор, как новые шаги в танце — легко и плавно. Отвезу тебя туда, Где нет ни времени, ни пространства… — Я часто вижу это во сне, — признался Уилл. — Теперь всё будто перевернулось, и я не уверен, что это менее реально, чем всё остальное. — Иногда нужно позволить реальной жизни пройти мимо, — ответил Ганнибал, — чтобы задержаться у таинственных берегов между сном и явью. Там живёт благоговение, играющее колыбельную. Там мы можем забыть о повседневной уверенности и вспомнить чувство чуда. — Как в детстве, — тихо сказал Уилл, приподнимая голову так, что их губы оказались мучительно близко. — Когда взрослые позволяли, — ответил Ганнибал. Они смотрели друг на друга, не отводя взгляда, и от этого напряжение становилось почти невыносимым. — Кажется, песня закончилась, — смущённо улыбнулся Уилл. — Хочешь выйти в сад и немного поговорить? — Нет ничего, что сделало бы меня счастливее. По дороге они прошли мимо Робертуса — тот был явно пьян, счастлив и со всеми дружелюбен. Он хлопнул Ганнибала по спине, пожал руку Уиллу и пробормотал что-то восторженное о том, как им повезло. — Что всё это значит? — спросил Уилл, с облегчением снимая маску. Ремешок врезался ему в затылок, и он провёл рукой по волосам. Ганнибал сделал то же самое, и, несмотря на очарование маскарада, Уилл был бесконечно рад снова видеть его лицо. — Труве готов приступить к делу. Мой дядя будет доволен мной примерно сутки. Они сидели рядом на мягкой траве у сверкающего бассейна, в котором отражались звёзды. Всё вокруг казалось отражением другого мира — мира, способного поглотить и не отпустить. Уилл и не хотел, чтобы его отпускали. Не сейчас. — Почему Робертус всегда так циничен, когда речь идёт о тебе? — спросил он, вытягивая ноги и глядя на тонкий полумесяц. Ночь была хрупкой и страстной, как и они сами — то охваченные желанием, то удивительно робкие и нежные. Может ли такое длиться вечно? — Мой дядя верит, что воспитание строится на постоянном недоверии, — ответил Ганнибал. — Он считает, что давление — это форма любви. Нужно держать меня в напряжении, чтобы я оставался лучшей версией себя. — Это не любовь, — нахмурился Уилл. — Это пожизненная школа-интернат. А что было бы, если бы ты просто ушёл? Послал всё к чёрту, уехал на Фиджи и открыл бар? — Робертус пришёл бы в ярость, — спокойно сказал Ганнибал. — Но моя тётя Мурасаки была бы ещё менее снисходительна. Думаю, через неделю я оказался бы на острие клинка. Я слишком много знаю — и есть ещё вопрос предательства, бесчестья крови. — Что ж, даже исходя из моего собственного, весьма ограниченного опыта, это определённо не любовь, — сказал Уилл. Он подумал о своём детстве и не знал, что хуже: когда тебя игнорируют, словно призрак в жизни собственных родителей, или когда к тебе относятся как к дорогостоящей версии мальчика из диккенсовского работного дома — постоянно проверяя твои границы и всё равно считая тебя недостаточно хорошим. — Я надеюсь, что нет, — задумчиво произнёс Ганнибал. — Я всегда надеялся, что это не так. Некоторое время они просто дышали ночным воздухом, наполненным ароматом цветов, приглушённой музыкой и обрывками разговоров, доносившихся из бального зала. — Как ты думаешь, каким врачом ты бы стал, если бы мог делать всё, что захочешь? — спросил Уилл, представляя Ганнибала в белом медицинском халате и находя этот образ неожиданно приятным. — Возможно, хирургом. Или психиатром, — ответил Ганнибал. — Мне нравится заглядывать внутрь. — Что ж, у тебя это хорошо получается, — Уилл хлопнул его по плечу. Он заметил, что в последнее время это стало его любимым жестом — и каждый раз Ганнибал выглядел так, словно сдерживает бурю импульсов. Это показалось Уиллу достаточной причиной сохранить привычку. — А где бы ты хотел жить? — У меня никогда не было возможности задержаться где-то достаточно долго, чтобы по-настоящему об этом подумать, — Ганнибал на мгновение прижал пальцы к губам. — Наверное, я делил бы время между виллой и парижским отелем. В этих местах я чувствую себя ближе к дому, чем где-либо ещё. Особенно теперь. Когда он поднял взгляд к небу, Уилл увидел в его глазах острую тоску — по другой жизни. По жизни, в которой его воспитывали бы с любовью, чтобы он знал, как отдавать её, не разрушая того, кому она предназначена. По жизни, в которой он мог бы выбирать — работу, желания, путь — а не следовать заранее написанному сценарию. — Ух ты… — выдохнул Уилл, разглядывая его профиль. — Что? — Ганнибал посмотрел на него, на редкость забыв о своём привычном самообладании. — Да так… — Уилл рассмеялся, не зная, как это объяснить. — У тебя сейчас «мечтательный взгляд Джеймса Дина». Я не думал, что такое вообще бывает вживую. — Боюсь, я не совсем понимаю намёк, — сказал Ганнибал, покраснев и улыбнувшись, — но мне всё равно приятно. — Тебе правда никто не говорит хороших вещей? — нахмурился Уилл. — Я имею в виду не комплименты и не манипуляции, а искреннее восхищение. — Обстоятельства сделали мою жизнь довольно уединённой, — ответил Ганнибал, сложив руки на коленях, будто тщательно пряча эмоции. — И, вероятно, это не удивит тебя, но у меня никогда не было настоящих отношений. Уилл в такие моменты обычно прибегал к сарказму, но сейчас не стал. — Думаю, управлять криминальной империей и одновременно пытаться угодить невозможным родителям — и правда тяжёлая нагрузка, профессор Мориарти, — сказал он мягко, приподняв бровь. Ганнибал тихо рассмеялся. — Ваш профиль расширяется, агент Грэм. Тогда позволь и мне ответить тем же. Мне кажется, твоё притворное равнодушие к романтическим отношениям проистекает из мысли, что у тебя их никогда не будет — как бы ты ни хотел. Уилл прикусил губу и кивнул. — Отказ требует ожиданий. Если от них избавиться, становится легче. Но… я знаю, что такое одиночество. Я понимаю твоё. — Тогда расскажи мне, — сказал Ганнибал, и его взгляд скользнул к губам Уилла. — Я знаю эти моменты, — начал Уилл. — Школьные спортзалы на выпускных, вторые свидания, которые никогда не становятся третьими. Свадьбы, где ты танцуешь с кем-то симпатичным, кто просто вежлив. И ты вдруг ловишь себя на мысли: а что, если бы это могло быть моей жизнью? Близость. Тепло. Нежность. И ты думаешь: «Господи, если бы он прикоснулся ко мне сейчас…» Он провёл мизинцем по мизинцу Ганнибала, чувствуя, как учащается пульс. — Если бы он поцеловал меня, я бы, наверное, просто перестал соображать… Ганнибал наклонился медленно, оставляя Уиллу возможность отстраниться. Но Уилл не двинулся. Их губы встретились — легко, почти невинно. Один поцелуй. Второй. И земля словно ушла из-под ног. — Ты всё ещё жив, — тихо сказал Ганнибал. Уилл нервно рассмеялся. — Пожалуй, это знак продолжать. Ганнибал снова наклонился — и в этот момент во двор вывалились Леклер и Труве, обхватив Робертуса с двух сторон и громко распевая какую-то французскую песню. Музыка в их исполнении существовала исключительно благодаря шампанскому. Они должны были рассердиться. Но вместо этого Уилл и Ганнибал посмотрели друг на друга и рассмеялись. Казалось, что у них ещё будет время. И какое-то время это действительно было так.