365

Робертус и Чиё уехали на следующее утро: дядя Ганнибала отправился во Флоренцию по своим делам, а его подопечная вернулась в замок Лектер. Ганнибалу понадобилось ещё несколько дней, чтобы уладить последние детали сделки с Труве, но он так и остался в Париже — на целых четыре недели драгоценного, почти неслыханного счастья, играя с Уиллом в туриста, любовника и застенчивого нового бойфренда. — Я никогда раньше так не делал, — признался он Уиллу за столиком с мясной нарезкой и графином вина в том самом маленьком кафе, где они поссорились в день приезда. — Чего именно? — улыбнулся Уилл. Он выглядел настоящим европейским путешественником — даже неожиданно утончённым в бледно-голубой рубашке с расстёгнутым воротом и соломенной шляпе, которая, по мнению Ганнибала, делала его очаровательным. Уилл всё ещё сомневался насчёт шляпы, но она защищала его от солнца и его чувствительную, легко обгорающую кожу. В последние дни они почти всё время проводили на улице: гуляли вдоль Сены, любовались архитектурой, рассуждали о рае и аде в Нотр-Даме, бродили по залам Лувра и находили укромные уголки между строгими фасадами, чтобы украдкой обменяться нежными, дразнящими поцелуями. — Прогуливался без дела? Исследовал Париж? Ходил на свидания? — ухмыльнулся Уилл, заметив, как у Ганнибала порозовели щёки. — По правде говоря, ничего из этого, — ответил тот. — Раньше у меня просто не было на это времени. Должен признать, все три занятия доставляют мне невероятное удовольствие. Если я не буду осторожен, могу к этому привыкнуть. — Я тоже, — сказал Уилл и перегнулся через стол, чтобы поцеловать его. Их поцелуи с вечера бала были именно такими — тёплыми, нежными и слишком короткими. Между ними не было секса, не было даже ещё одной порки, несмотря на то что Уилл думал об этом каждый раз, когда смотрел на Ганнибала. Он ясно чувствовал: они сознательно оттягивают удовольствие, позволяя напряжению медленно нарастать. Возможно, причина была и в другом — в желании прожить эти украденные дни максимально бережно, впитать каждое мгновение предвкушения, к которому уже не будет возврата. Уилл снял свою шляпу, надел её на Ганнибала и сделал фотографию его влюблённой улыбки.

***

— Так когда ты вообще должен был поехать за Робертусом во Флоренцию? — спросил Уилл позже, когда они вернулись в отель, и он по привычке прошёл за Ганнибалом в его номер. — Месяц назад, — признался Ганнибал. — Более того, он уже не во Флоренции. Полагаю, сейчас он занят тем, что скрывает моё отсутствие на бесконечных встречах, где я должен был появляться последние несколько недель. Если быть точным, сегодня я должен был находиться на Мальдивах и покупать курорт. Уилл нахмурился. — Разве не странно, что он не засыпал тебя сердитыми звонками? Или не прислал кого-нибудь, чтобы силой вернуть тебя к делам? Ганнибал кивнул, снял ботинки и сел на край кровати. — Его молчание меня удивляет, но я не думаю, что это хороший знак. Пару выходных мне, возможно, простили бы в награду за сделку с Труве. Но тянуть так долго — это вопиющее неподчинение. Даже с учётом всех прошлых разочарований, это уже не эксцентричность, как он любит говорить, а прямое пренебрежение. — И насколько всё плохо? — обеспокоенно спросил Уилл. В приятной дымке последних недель было слишком легко забыть о последствиях, но сейчас всё это звучало серьёзно. Он бы и не поверил в такое безрассудство Ганнибала, если бы тот не говорил об этом с таким поразительно беспечным спокойствием. Ганнибал пожал плечами — тем самым жестом, которым Уилл сам часто пользовался в детстве, надеясь, что проблемы исчезнут, если их игнорировать. — Думаю, мы узнаем это в своё время. А пока… — он слегка улыбнулся. — Я подумываю о ещё одном пикнике. А потом, возможно, посмотрим фильм? Оказалось, что кино — ещё одно занятие, которым Ганнибал раньше почти не занимался. По вечерам они устраивались на его огромной кровати и смотрели всё подряд: от «Касабланки» до «Вспомнить всё». Ганнибал воспринимал каждый фильм с восторгом новообращённого киномана. Независимо от жанра, он смотрел с неизменным интересом, положив голову Уилла себе на колени и перебирая пальцами его мягкие каштановые кудри — спокойный, довольный и, казалось, ни о чём не тревожащийся. — Ты когда-нибудь смотрел «Секретаршу»? — игриво спросил Уилл. — Это фильм про лошадь? — серьёзно уточнил Ганнибал. Уилл ухмыльнулся, чувствуя себя дьявольски счастливым и удивительно защищённым. — Нет.

***

Жизнь настигла их несколько дней спустя — в лице дяди Робертуса, приславшего странно вежливое приглашение присоединиться к нему на его яхте у берегов Хорватии. — Полагаю, мы можем поехать и выяснить, чего он хочет, — рассудил Ганнибал, заказывая короткий перелёт. Уилл никогда прежде не бывал на настоящей яхте и первое время находился в чистом восторге, разглядывая каждую деталь с искренним, почти детским любопытством. Робертус воспользовался этим, чтобы отвести Ганнибала в сторону и устроить ему выговор — ожидаемый, но непривычно сдержанный. Он обнял племянника за шею, наклонился ближе и пробормотал: — Избавься от этого мальчишки. Он губит тебя. Мне всё равно, перережешь ли ты ему горло и сбросишь за борт или упакуешь и отправишь обратно в Штаты. Это твой последний шанс, сынок. Твоя незрелая одержимость обошлась нам в тысячи долларов, сделала тебя ленивым и с каждым днём всё больше позорит семью. Он должен уйти. Ганнибал с раздражением снял руку дяди со своей шеи. Ему надоело каждый раз отбиваться от властных требований Робертуса, словно от назойливых комаров, стоило ему попытаться пожить хоть немного для себя. — Уилл никуда не уйдёт, — ответил он ровно. Особенно его злило слово «сын», которое дядя употреблял лишь тогда, когда хотел манипулировать. — Если ты ожидаешь от меня каких-то обязанностей во время этого путешествия, я их выполню и даже извинюсь за импровизированный отпуск. Но разговоры об Уилле должны прекратиться. Он — единственное, что мне действительно нужно. Я забочусь о тебе и тёте и не хочу конфликта, но, дядя, если тебе дорого собственное спокойствие, не вынуждай меня выбирать.

***

Они стояли у борта, наблюдая закат: розовый свет стекал по округлым облакам, которые постепенно тонули в серо-голубых тенях, растворяясь в темнеющих волнах. Яхта мягко покачивалась на якоре. Это должен был быть неспешный недельный круиз с остановками на островах, а пока океан казался бескрайним. Уилл снова растворился в присутствии Ганнибала, наслаждаясь его спокойной, сосредоточенной тишиной. Он обнял его за талию и положил голову ему на плечо. — Принести нам вина? — тихо предложил Ганнибал, почесывая Уилла между лопатками — именно там, где ему нравилось больше всего. — Ладно, — ответил Уилл, которого баловали, как котёнка, и который уже начал к этому привыкать. Стоило Ганнибалу уйти, как появился Робертус — мрачный и внушительный. Он без прелюдий предложил Уиллу сто тысяч долларов за то, чтобы тот прекратил отношения с его племянником. Уилл рассмеялся. — Меня не волнуют деньги. — Кого, чёрт возьми, не волнуют деньги? — взорвался Робертус. — Меня, — сухо ответил Уилл. — Но меня волнует другое. Ты обращаешься с Ганнибалом как со слугой. Командуешь им, унижаешь, держишь как ребёнка. Это нужно прекратить. Робертус скрестил руки на груди. — Вот как? — Да. Он любит тебя. Всегда уважал, был благодарен, что ты его приютил. А ты пользуешься этим, выжимая его досуха. Потому что он умен и великолепен в своём деле — возможно, лучше, чем ты когда-либо был, — но ты никогда этого не признаешь. Ты даже не даёшь ему вздохнуть. — Как любопытно, — процедил Робертус. — Спасибо за неожиданный экскурс в мои семейные отношения, которые, уверяю, переживут твои собственные. Ты дерзкий, никчемный мальчишка. Он внезапно схватил Уилла за горло и сжал. Воздух начал исчезать. Уилл ударил коленом в живот дяди, вырвался, едва не рухнув на палубу, но, собрав остатки сил, врезал Робертусу по лицу. На мгновение Уилл решил, что всё кончено. Но Робертус снова бросился вперёд, уже с ножом, размахивая им хаотично и яростно. Выстрел разорвал воздух. Пуля попала Робертусу в плечо. Он взвыл, выронив нож. Уилл обернулся и увидел Ганнибала — тот каким-то образом сумел выстрелить так, что Уилл оказался вне траектории пули. Эта точность была ошеломляющей. — Прости за задержку, дорогой, — спокойно сказал Ганнибал, вставая между ними. — Мне пришлось разобраться с охраной, которую мой дядя оставил, чтобы удержать меня под палубой. Приношу извинения от имени семьи Лектер. — Наверное, нам стоило взять с собой своих охранников, — хрипло заметил Уилл. — Я ошибался, доверяя тебе, дядя, — сказал Ганнибал. Робертус пошатнулся у ограждения. — Я годами убеждал себя, что ты заботился обо мне. Но для этого у тебя должно было быть сердце. — Ты — моё величайшее разочарование, — прошипел Робертус. — Мне стыдно за тебя. — Когда-то это причинило бы мне боль, — ответил Ганнибал. — Но теперь — нет. Мне больше не нужна твоя ложная любовь. Я дам тебе шанс забыть об этом. Я могу обработать рану. Ты ещё сохранишь руку. — Это всё его вина, — выплюнул Робертус, глядя на Уилла, и рванулся вперёд. Ганнибал повалил его на палубу и нанёс смертельный удар собственным клинком. — Ты выбрал его… вместо меня? — прошептал Робертус, угасая. — Ты хотел отнять его у меня. Чего ты ожидал? — тихо ответил Ганнибал и закрыл глаза с мрачным уважением. — Он бы нас не оставил, — сказал он Уиллу, не поднимая взгляда. — Я должен был. Они не услышали, как из темноты появился один из людей Робертуса — сильно раненый, но ещё движимый яростью. Он направился прямо к ним и столкнул Ганнибала за борт. С криком Уилл схватил окровавленный кинжал и прыгнул следом. Под водой он увидел, как Ганнибал борется с противником. Уилл подплыл ближе и нанёс пять быстрых ударов в живот охранника. Когда всё закончилось, он обхватил Ганнибала и с огромным усилием вытолкнул их обоих к поверхности. Они вынырнули. Уилл тяжело вдохнул и посмотрел на Ганнибала у себя на руках. — Ганнибал… давай же. Он хлопнул его по спине. Янтарные глаза распахнулись, растерянные. Ганнибал закашлялся, цепляясь за Уилла. Уилл улыбнулся — мокрый, окровавленный, живой. — Вот ты где. Давай. Помоги мне вернуть тебя на борт.

***

Уиллу было чем заняться. Сначала он как можно бережнее затащил Ганнибала в общий душ, смывая с него морскую воду, кровь и песок. Затем вытер его насухо, помог переодеться в пижаму и уложил в постель. Там Ганнибал проспал несколько часов — ослабевший, вымотанный тем, что едва не утонул. С большим трудом и обилием ругательств Уилл сбросил тело Робертуса за борт. В шкафах он нашёл чистящие средства и губки и, как мог, оттёр кровь с пола в каюте Робертуса и с верхней палубы. К тому времени Уилл сам был совершенно измотан и задыхался от усталости, поэтому долго сидел, пока к нему не вернулась способность двигаться. Он нашёл себе немного еды и воды, а затем осторожно разбудил Ганнибала, чтобы тот тоже поел. — Ну же, у тебя обезвоживание, — мягко, но настойчиво сказал Уилл. В конце концов Ганнибал начал пить воду из чашки и есть фрукты, сыр и хлеб, которые Уилл поставил рядом. С простынями, натянутыми до груди, и всё ещё потрясённым выражением лица Ганнибал никогда не выглядел таким уязвимым. — Ты спас меня, — выдохнул он с изумлением. — Ты спас меня первым. Но… мне так жаль твоего дядю. — Это не твоя вина, Уилл. — Ганнибал печально протянул руку, коснулся его щеки и медленно провёл по ней большим пальцем. — Это целиком на совести Робертуса. Я слишком долго держался за мысль, что он — моя семья, что его привязанность ко мне всегда будет сильнее его эгоизма и разрушительных замыслов. Я ошибался, надеясь, что всё может закончиться иначе. Уилл накрыл его руку своей и тяжело вздохнул: — В любом случае… мне жаль. Я принесу тебе ещё воды, а потом… как думаешь, ты сможешь помочь мне избавиться ещё от двух тел? Лучше сделать это, пока темно. Ганнибал кивнул: — Конечно. Он откинул простыни, готовый снова заставить работать своё уставшее тело. — После этого тебе нужно снова отдохнуть, — обеспокоенно добавил Уилл. — Я сам засыпаю на ходу. Я побуду с тобой, хорошо? Ганнибал выдавил слабую улыбку. — Спасибо тебе, Уилл. Правда… спасибо.

***

Ганнибал проснулся глубокой ночью, дезориентированный: сначала от того, как грубые волны били по корпусу яхты, затем — от внезапного ощущения рук Уилла, обнимающих его с успокаивающим вздохом. Он вырвался из тисков кошмара — воспоминаний о самых холодных, самых тоскливых днях детства, о смерти Миши, затем Робертуса, о крови, отчаянии и утрате. Всё ещё дрожа, он цеплялся за руку Уилла, обнимавшую его за талию. — Всё в порядке, — прошептал Уилл ему на ухо. — Это не сильный шторм. Просто дождь. Якорь держится. Ганнибал кивнул. Несколько слезинок скатились по его закрытым глазам, пока он пытался успокоиться, впитывая тепло и близость Уилла. — Грустить — нормально, — продолжал Уилл, гладя его влажные от пота волосы. — Даже если отношения были сложными. Скорбь всё равно остаётся. Ганнибал понял: ему действительно приснился кошмар. Теперь он молча держался за Уилла, как когда-то — испуганный ребёнок. Разница была в том, что тогда, после смерти Миши, никто не приходил его утешить. Не было тихого шороха маленьких ножек, не было объятий в ночи. Теперь Уилл был здесь. И даже сквозь боль утраты Ганнибал испытывал невыразимую благодарность за то, что обрёл. Он не заслуживал этого утешения. Особенно после того, как накачал Уилла наркотиками, похитил его и против воли таскал по Европе. В вихре эмоций он с пугающей ясностью осознал, насколько жестоко лишил Уилла возможности заботиться о нём свободно и добровольно. Стыд давил на грудь: сейчас Уилл поддерживал его без осуждения — там, где Ганнибал когда-то действовал из эгоизма. Он не заслуживал Уилла. Слёзы хлынули новой волной, в такт ударам солёной воды о борт. Ганнибал не имел на него никаких прав. С тяжёлым, мучительным стыдом он лежал без сна, притворяясь спящим, чтобы не тревожить Уилла, и слушал, как дождь смывает следы недавней бойни с палубы. Дождь не мог смыть его грехи — те, что действительно имели значение. Те, что были связаны с болью, причинённой Уиллу. Очарование Парижа окончательно рассеялось, когда тёмно-синяя штормовая волна накатила на побережье Хорватии, а яхту окружили призраки прошлого. Уилл спал ровно и спокойно. Его дыхание тёплым облаком касалось шеи Ганнибала. Рука на его животе расслабилась, он даже тихо похрапывал — невероятно мило, почти чудесно. Ганнибал не мог больше сдерживаться. Он никогда в жизни не чувствовал себя таким ясным и бодрствующим — и без тени сомнения знал, что должен сделать дальше.