365

— Мне нравится смотреть, как ты управляешь яхтой, — заметил Ганнибал поздним утром следующего дня, когда Уилл вёз их к следующему и, к сожалению, последнему острову в их туре. После сегодняшней прогулки по пляжу им предстояло вернуться на материк — и в реальность. — Хм, — улыбнулся Уилл, когда Ганнибал поцеловал его в шею и плечо. — Я бы хотел когда-нибудь взять тебя с собой покататься на лодке. — Я бы тоже этого хотел. Ганнибал отступил, и его лицо слегка вытянулось. Уилл подождал, пока они окажутся на пляже, пока его покрытая песком нога не легла на ногу Ганнибала, когда они устроились на своём одеяле. Затем он осторожно, задумчиво произнёс: — Иногда ты бываешь ужасно пессимистичным. Даже пораженческим. Ганнибал пожал плечами. Он не стал спрашивать, на что именно намекает Уилл, потому что и так знал. — Через несколько дней мы можем расстаться навсегда. Ты сам сказал, что не знаешь, что будешь чувствовать ко мне, когда мы расстанемся на некоторое время. Возможно, однажды ты проснёшься и поймёшь, что никогда меня не любил. — Ганнибал… Уилл посмотрел на него, и его сердце разрывалось от боли за сердце Ганнибала; к горлу подступал комок. — Нет, Уилл, правда, всё в порядке. Я всего лишь пытаюсь — пусть и довольно неуклюже — защитить себя от того, что может произойти в будущем. Я понимаю, что тебе кажется более вероятным, что ты захочешь вернуться ко мне. И я не настолько пессимистичен, чтобы полностью отвергать такую возможность. — Ты просто не хочешь возлагать на это все свои надежды, — тихо заметил Уилл, моля Бога, чтобы мог дать ему больше уверенности. — Я на собственном горьком опыте убедился, что счастье недолговечно. Ганнибал высвободил ногу из-под ноги Уилла и направился к воде. Уилл дал ему время подумать, пока тот купался. Он не возвращался к этой теме до самого отхода ко сну — лишь потому, что больше не мог сдерживать вопросы. Весь день и вечер он изо всех сил старался придержать язык, опасаясь, что этот разговор может каким-то образом оттолкнуть Ганнибала. — Чиё сказала мне кое-что в ночь бала, — начал он, прижимаясь к груди Ганнибала, в то время как тот обнимал его, дыша ровно. — Она предложила мне спросить тебя кое о чём… кое о ком. — О Мише? Уилл поднял глаза и увидел, что на лице Ганнибала не отразилось удивления, но его сердце забилось сильнее под ладонью Уилла. — Да, но… прости. Правда, нам не обязательно говорить об этом, если ты не хочешь. Просто иногда тебе бывает так грустно, и я хотел бы помочь тебе с этим. — Всё в порядке, Уилл. Я понимаю. Ганнибал глубоко вздохнул; его пальцы на мгновение прервали ритуальную ласку в кудрях Уилла. — Я не говорил о событиях, связанных со смертью моей сестры, с момента их возникновения. И даже тогда… я сказал лишь то, что был обязан сказать, чтобы объяснить своему дяде и властям, что произошло. Я всегда избегал дальнейших обсуждений — почти под страхом смерти. Уилл кивнул. Он знал: Ганнибал понимает, что может сказать что угодно — или не сказать ничего, — и Уилл примет это. Между ними больше не было места осуждению. — В то время моя страна была раздираема войной, — начал Ганнибал. Его голос вначале звучал твёрдо, с упрямым намерением сохранить эту твёрдость. — Вражеские солдаты были достаточно страшны: они разрушали нашу деревню и мародёрствовали, словно термиты. Но довольно скоро наши собственные войска начали делать то же самое. Все на многие мили вокруг умирали от голода. Стояла ужасающе холодная зима, и ресурсы почти полностью истощились из-за грабежей и бесконечного потребления. В конце концов, в наше поместье забрела группа людей — полусумасшедших от голода, искалеченных и развращённых ужасами войны. Они убили моих родителей, чтобы забрать всё, что ещё оставалось: еду, воду, драгоценности, любую валюту. — Прости, — выдохнул Уилл. — Я знаю… ты был всего лишь ребёнком. — Не уверен, что у меня когда-либо была возможность назвать себя таковым. Ещё до того, как мне исполнилось восемь лет — незадолго до нападения, — мне пришлось заботиться о сестре. Родители были заняты войной и почти не бывали с нами. Они пытались спасти Литву — и сделали из меня маленького отца. Я привык защищать Мишу. Я думал, что смогу продолжать это делать. Я думал, что всё будет… — Ганнибал издал сдавленный звук. Уилл сжал его руку. — Всё в порядке. Я здесь. — Я думал, что смогу увести нас в безопасное место. Но я был молод и глуп и спрятал нас там, где любой взрослый — даже безумный — догадался бы искать. Они нашли нас. И… когда увидели Мишу, они начали говорить о том, как проголодались. Но в их голосах больше не было отчаяния — только возбуждение и облегчение. — Ганнибал… Уилл снова поднял глаза; по его лицу текли слёзы. Ганнибал держался из последних сил. — Я… я съел её, — всхлипнул он наконец, ломаясь под тяжестью горя, которое слишком долго сдерживал. — Я подумал, что так смогу смириться с её смертью. Что если часть её всегда будет со мной, если я сделаю её частью себя — такой, какой она была при жизни… И с тех пор я… Уилл сел, обнял его и стал покачивать, бормоча успокаивающие слова. Ганнибал плакал — долго, тяжело, всем телом, — пока окончательно не выбился из сил и не рухнул на Уилла, словно спасательный плот, выброшенный на берег. — Всё хорошо, — повторял Уилл, хотя ничего хорошего в этом не было. Он не знал, что ещё сказать, и понимал, что слова сейчас не имеют значения. — Я здесь. Я позабочусь о тебе. Ганнибал больше ничего не сказал. Он погрузился в глубокий сон, уткнувшись лицом в грудь Уилла и изо всех сил обхватив его руками.

***

— Я не могу оставить тебя сейчас, — сказал Уилл на следующий день, когда они причалили к материку. Он остановил Ганнибала, когда тот нёс по верхней палубе два чемодана. — Как я могу оставить тебя, если я тебе нужен? Ганнибал, выглядевший измученным, но решительным, поставил багаж на пол и обхватил лицо Уилла обеими руками. — Потому что ты должен. После Парижа ты доверил мне своё благополучие. Поверь мне сейчас, когда я говорю тебе идти домой: тебе нужно время, чтобы разобраться в своих чувствах. Я могу путешествовать по миру, но когда дело касается тебя, я никуда не денусь, Уилл. — Мы… мы ещё можем поговорить? Как я узнаю, что с тобой всё в порядке, когда ты пойдёшь и поговоришь со своей тётей?.. Уилл нервно прикусил губу, и Ганнибал достал из кармана своего любовника одноразовый телефон, быстро настраивая его. — Здесь есть номер, с которого я отправлю тебе сообщение после встречи с моей тётей, чтобы подтвердить, что я в безопасности и что она не планирует преследовать кого-либо из нас в отместку за гибель Робертуса. И ты также можешь воспользоваться этим номером, чтобы связаться со мной в случае крайней необходимости — только в экстренных случаях, — продолжил он со строгой, но любящей улыбкой, когда Уилл нахмурился и уже собирался возразить. — так же ты должен побыть вдали от меня, чтобы разобраться в своих чувствах. Ганнибал слегка наклонился, чтобы поцеловать Уилла в губы, затем прижался лбом к его лбу и заговорил с той спокойной властностью, которая обычно успокаивала молодого человека. Какой это дар — уметь вселять утешение в душу того, кого ты нежно любишь. — Если мы будем поддерживать связь во время разлуки, ты все равно будешь привязан ко мне.. И тогда как ты по-настоящему сможешь сделать какие-либо выводы о нас? — Ты прав, — кивнул Уилл. — Но если я тебе когда-нибудь понадоблюсь, позвони. Я приду к тебе, где бы ты ни был. Обещай мне. Он потянул Ганнибала за рубашку, демонстрируя свою собственную версию упрямой настойчивости — столь же неоспоримую, как и самые категоричные приказы Ганнибала. — Я обещаю тебе, mylimasis. Но Ганнибал знал, что никогда не обратится к Уиллу в трудную минуту, никогда не прервёт заслуженную передышку своего возлюбленного от его влияния. С какой бы опасностью он ни столкнулся теперь, он справится с ней в одиночку.

***

Неделю спустя Ганнибал стоял перед воротами замка Лектер, едва не содрогаясь при виде высокой крепости, величественно возвышающейся в своей готической красоте. Элегантные тёмные башни, казалось, самым высоким шпилем врезались в облака, отбрасывая длинные, властные тени на обширное поместье, чьё влияние распространялось далеко за пределы деревни. На протяжении десятилетий Мурасаки была блестящим интеллектуальным стратегом, стоявшим за всем преступным предприятием, которое восстановило богатство и положение семьи после ужасов войны и колоссальных потерь — как личных, так и финансовых. Робертус был чрезвычайно эффективным руководителем этой операции, а Ганнибал — перегруженным работой, редко ценимым подручным и посредником, ответственным за самую грязную работу. Какая ирония, размышлял он, в том, что Робертус всегда относился к нему так, будто его отвратительная склонность вершить жестокое правосудие над врагами была поводом для стыда, тогда как именно эти необходимые действия были тем, к чему ни дядя, ни тётя никогда не прикоснулись бы лично. Грязь, копоть и кровь жизни были вполне приемлемы для Ганнибала — при условии, что он никогда не приносил их домой, не пачкал их безупречные ковры. Все эти мрачные воспоминания и многое другое, словно грозовые тучи, пронеслись в его голове, когда он положил дрожащую руку на калитку. Один лишь вид этого места вызывал сотни образов: как он играл с Мишей в саду; как эти сцены детского счастья перемежались с воспоминаниями о телах родителей, изуродованных до неузнаваемости; как он бежал по тому же саду, когда-то бывшему убежищем радости, — бежал навстречу собственной гибели Миши и собственному чудовищному перерождению. Становлению. Он поклялся никогда больше не ступать на эти земли — с тем же надломленным вздохом, с каким когда-то уверял себя, что никогда по-настоящему не полюбит другого человека. И теперь ему казалось уместным нарушить эту клятву ради того, чтобы почтить другую — ту, что стала движущей силой всего его существования. Он защитит Уилла. Он сделает всё, чтобы сохранить их шанс на безопасную и счастливую совместную жизнь, чего бы это ни стоило. Ради Уилла он заглянет в самые тёмные уголки своего прошлого, встретится лицом к лицу со своими демонами и укротит собственные страхи. Быстро проходя по саду, он заметил, что за годы после его отъезда тот вновь обрел прежнюю пышность. Это было похоже на блуждание по сну о собственном идиллическом раннем детстве: призраки прошлого мелькали на каждом шагу. Это было неподходящее место, чтобы задерживаться — ему стоило почти всей храбрости войти сюда, туда, где он потерял всё, где подвёл свою сестру. И всё же, остановившись у шпалеры, увитой розами, он вспомнил, как Миша взбиралась по ней до самого окна детской и ловко запрыгивала внутрь, словно маленькая обезьянка-паучок, с быстрыми ножками, умелыми ручками и невинным хихиканьем. В ушах зазвучал нежный голос Уилла, говоривший ему, что в смерти Миши не было его вины, что он должен простить себя. Ганнибал протянул руку к розе и коснулся влажных лепестков, размышляя о том, что, возможно, он никогда не сможет простить себя — но он мог бы принять прощение Уилла и, наконец, начать примирение с прошлым. — Тебе не следовало приходить, — встревоженно сказала Чиё, необычно взволнованная, почти бегом направляясь к нему и сжимая его руку со страдальческим выражением лица. — Леди всё ещё в трауре. Она даже не позвонила мне с тех пор, как пришло известие о смерти Робертуса. — Я чувствую, что должен принести свои извинения, — ответил Ганнибал, собирая всю решимость, чтобы придать лицу уверенное выражение. — Мне необходимо передать их моей тёте. Он по-братски пожал руку Чиё и добавил: — Робертус был твоим опекуном так же, как и моим. Уверяю тебя, я никогда не поднял бы на него руку, если бы у меня оставался другой выбор. Он не остановился бы ни перед чем, чтобы убить Уилла. — Уилл ни в чём не виновен, — твёрдо сказала Чиё. — Хотя я и оплакиваю своего опекуна, я не скорблю об утрате его властного влияния. То редкое время, что он проводил со мной в последние годы, всегда было омрачено манипуляциями и унизительными замечаниями, призванными меня контролировать. Я была так благодарна ему за поддержку, что никогда не осмеливалась перечить — и теперь боюсь, что это сдерживало мой собственный эмоциональный рост. Его влияние мешало мне полностью расцвести. С тех пор как мы услышали новости, у меня было много времени, чтобы всё это осмыслить, и это понимание пришло довольно быстро, следом за первым горем. — Семья никогда не бывает простой, — тихо сказал Ганнибал. — И потому, Чиё, ты знаешь, что я должен поговорить с Мурасаки. Хочет она этого или нет — это должно произойти и прийти к разрешению. Иначе мы все навсегда останемся в ловушке неопределённости, как и хотел бы Робертус. Теперь, когда его нет, мы больше не его пешки. Чиё кивнула, прерывисто выдохнув: — Пойдём со мной.

***

Мурасаки пила послеобеденный чай в своём личном кабинете — роскошном помещении, оформленном в пыльно-голубых и серебристых тонах. Викторианское кресло с высокой спинкой, в котором она сидела, напоминало трон, и это было отнюдь не случайно. Изящной рукой она медленно вращала блестящую чайную ложечку в фарфоровой чашке, без единого вздоха принимая неожиданный факт появления Ганнибала. По возрасту она была ближе к нему, чем к Робертусу, и когда-то это их связывало. С бесконечно умными, сияющими карими глазами и великолепной гривой волос цвета воронова крыла она казалась ангелом, некогда украшавшим его жизнь. Ганнибал был одиноким, скучающим подростком, когда Робертус впервые привёл Мурасаки в дом после их свадьбы — первого и последнего необузданного поступка в жизни его дяди. Если кто-то и мог вдохновить на импульсивность, то именно такая женщина: красивая, гордая, изобретательная и безжалостно обаятельная. Их связь быстро растворилась в вихре его новой взрослой жизни. Вскоре после той опрометчивой встречи душной ночью, когда они остались в доме одни, Ганнибал отпраздновал свой девятнадцатый день рождения с твёрдым намерением покинуть это место навсегда. Свидание с тётей не принесло ожидаемой близости — напротив, оно лишь укрепило его убеждение, что попытки установить эмоциональный контакт с другими людьми являются пустой тратой энергии. Он чувствовал опустошение и жаждал скитаний, надеясь навсегда отвлечься от бурлящей, болезненно глубокой тоски, поселившейся в его сердце. — Ты проявил большую сообразительность, приехав сюда, Ганнибал, — сказала Мурасаки, глядя на него холодной, непроницаемой улыбкой, способной быть одновременно любящей и смертоносной. — Я надеялся, дорогая тётя, что ты сочтёшь мой приезд актом храбрости, — ответил он. — Возможно, даже честности, учитывая очевидную опасность, заключённую в этом решении. Ганнибал стоял перед ней, аккуратно сложив руки, стараясь выглядеть как можно более безобидным — насколько это вообще было для него возможно. Он пришёл не для словесной дуэли и уж тем более не для конфликта; к последнему он бы прибег лишь в крайнем случае, из уважения и благодарности к семье. Она холодно рассмеялась и сделала глоток чая, выглядя одновременно королевой и безупречной бизнес-леди в строгом чёрном брючном костюме. — Я бы не назвала такую прозрачную стратегию «смелой». Ганнибал поджал губы. — Если я и кажусь тебе манипулятором, то этому искусству меня научила именно ты. — Уж точно не твой дядя, — снова усмехнулась она и налила вторую чашку, прежде чем протянуть её ему. — Я пришёл, чтобы сказать, что глубоко сожалею о том, что произошло между мной и Робертусом, — произнёс Ганнибал, принимая чашку и делая глоток, не отводя взгляда. В их семье зрительный контакт был способом не показывать слабость. Она не выглядела огорчённой, но это не удивляло. Ганнибал сомневался, что кто-то, кроме неё самой, способен распознать её истинные чувства, если только она не решит проявить редкую откровенность. Какую бы близость они ни разделили тем летом, когда он стал мужчиной, он давно считал её исчезнувшей — сметённой её последующим равнодушием и его отъездом. Возможно, он ошибался. По крайней мере, в её отношении. — Мне неприятно это признавать, — продолжила она, — поскольку Совет директоров и наши партнёры либо в ярости, либо в ужасе и требуют ответов о том, кто теперь возглавит концерны. Однако, по правде говоря, ты оказал мне услугу. Ганнибал едва не поперхнулся чаем. — Каким образом? — У тебя всегда лучше получалось решать проблемы, Ганнибал. Ты — загадка, непреодолимая сила природы. Робертус был человеком старой гвардии: ему доверяли за возраст, уравновешенность и опыт, но при этом он был надоедливым дураком, втягивавшим нас в бесконечные сомнительные предприятия. Она заметила его изумление и, вдохновлённая, продолжила: — В лучшем случае твой дядя был милой игрушкой, в худшем — плохо воспитанной марионеткой. И уж точно никто не заставит меня отказаться от спокойной жизни ради изнурительной беготни. Я рисую карты, Робертус отдаёт приказы, ты приносишь сокровища — так было всегда. Но последние годы он всё чаще бросал мне вызов, к моему нескончаемому раздражению. — И что ты собираешься делать теперь? — спросил Ганнибал, испытывая одновременно облегчение и недоумение. — Я бы с радостью передала тебе его обязанности, — ответила Мурасаки, — но ты всё испортил, сделав убийство слишком очевидным. Ты — Гамлет, а нам нужен Фортинбрас. Я обязана наказать тебя на глазах у всего мира, иначе мы будем выглядеть слабаками. — Оставь это, — сухо сказал он. — Тогда что? Калечащая мера? Изгнание? — Ни то ни другое, к твоему облегчению. Понижение. Ты выберешь один-два бизнеса для управления, а Чиё пока станет моим связным. «Это пойдёт ей на пользу», — подумал Ганнибал. — «Ей давно пора дать шанс. Во многих смыслах она лучшая из нас». — Я пропущу это мимо ушей, — заметила Мурасаки, — мне сейчас не до споров. Я слишком занята тысячей мелких забот, о которых ты даже не подозреваешь. Она откусила маленький кусочек печенья и, немного подумав, добавила: — Возможно, я сожалею о неловкости, возникшей между нами много лет назад, после той довольно глупой опрометчивости. — Я не верю, что ты когда-либо испытывала неловкость, — ответил Ганнибал, приподняв брови. На мгновение в нём вновь проявился тот самый одинокий юноша, искавший привязанности и нашедший её лишь на одну ночь. — Как бы то ни было, я по-своему люблю тебя, — сказала она спокойно. — Нравится тебе это или нет, меня не волнует. Мои условия приемлемы? — Да, — ответил он искренне. — И я благодарен тебе за милосердие и сострадание. — Меня, разумеется, не тронули сентиментальные рассказы Чиё о твоих отношениях с этим Уиллом Грэмом, — добавила Мурасаки. — Бедная девочка была так осторожна, сообщая мне, что ты, по сути, разрушил свою жизнь, связавшись с каким-то скучным американским пареньком. — Уилл Грэм может быть кем угодно, но он никогда не бывает скучным, — спокойно поправил её Ганнибал. — Как скажешь, — она небрежно пожала плечами. — В любом случае мной движет не милосердие, а желание поставить точку в прошлом. Сообщи Чиё, где ты намерен обосноваться, и просто хорошо выполняй свою работу. В этом тебе можно доверять. Не вмешивайся в мои дела — и нам не придётся ссориться.