Проклятие Аомори (青森の呪い)

      Серое утро ворвалось в номер сквозь неплотно задёрнутые шторы. За окном Госёгавара уже проснулась: ряд машин, одинокий автобус на остановке, женщина с собакой. Провинциальный пасмурный день зимы, что начинается в ноябре и не заканчивается до самого марта.       Коёри разлепила глаза и несколько секунд просто лежала, глядя в потолок. Тело напомнило о вчерашней усталости лёгким гудением в ногах, но сознание было на удивление ясным. Потерев глаза руками, она приподнялась, осматриваясь вокруг. Кресло у окна пустовало. Бежевая обивка, идеально расправленный плед, который она туда вчера кинула — теперь сложен и аккуратно висит на подлокотнике. — Доброе утро, — раздалось откуда-то слева.       Коёри чудом не подпрыгнула на месте от неожиданности. Махито деловито прислонился плечом к светлой штукатурке, и смотрел на неё с выражением, что означало в его немом каталоге «я тут уже час и мне безумно интересно, как ты будешь просыпаться». — Ты чего там стоишь? — Наблюдаю. У тебя ресницы дрожат, когда ты открываешь глаза. Интересный рефлекс.       Она села, накидывая халат. Волосы за ночь высохли, но теперь лежали лохматыми, спутанными прядями. — Норико? — Спит. Я проверял час назад. — Ты заходил к ней? — Заползал, — поправил он с лёгкой гордостью. — Через щель под дверью!       Коёри, что как раз в этот момент неуклюже сползла с кровати, замедлилась на полпути к ванной комнате. Заползал. Он же не шутит. — Не желаю это видеть. Ни сейчас, ни когда-либо.       Ей почти что не доводилось видеть, как он трансформируется. В первые дни — намеренно отворачивалась, потом — просто перестал делать это у неё на глазах, будто уловил какую-то грань. Не то чтобы он стеснялся. Наверняка он вообще не знал этого слова. Скорее учитывал, как учитывают, что у хрупких вещей есть предел прочности.       Коёри иногда ловила себя на мысли: ему нравится быть в человеческой форме? Или он просто надел её однажды, как одежду, и забыл? Другие проклятия выглядели странно, ужасающе и мерзко, а Махито отличался от человека лишь беспорядочными швами, и возможно, цветом глаз и волос. Она видела, как легко его тело могло течь и перестраиваться, принимая любые очертания. Для него человеческий облик — лишь один из миллионов возможных. Не единственный, и скорее всего, даже не лучший. Но его человеческое обличье нравилось ей куда больше всех остальных возможных вариантов перекроя собственной полости.       От этой мысли даже стало как-то неловко. Уж не слишком ли много значения она придаёт тому, что для Махито, возможно, не стоит и щелчка пальцев. Но он продолжал пользоваться дверьми, садиться на стулья, дышать, когда она смотрит. Будто ему нравилось быть похожим на человека. Или, может он знал, что ей так спокойнее.       Коёри представила его в виде того, чем он становился, когда проникал в закрытые комнаты. Крошечного, может размером с крысу, или даже червяка. Съёжилась. — А зря. Я могу быть очень компактным! — Не сомневаюсь. — Она поспешно захлопнула дверь ванной за собой, оставив проклятие улыбаться в пустоту.

***

      Норико спала, свернувшись калачиком под тяжёлым белоснежным одеялом. Из-под него торчала только макушка с тёмными волосами, что торчали во все стороны, словно она всю ночь воевала с подушкой и проиграла. Коёри мысленно поблагодарила себя за то, что оставила вторую запасную карту. После нескольких серий настойчивых стуков, дверь номера 703 так и не открылась, и пришлось открывать самостоятельно. Дзюцущи присела на край кровати, осторожно тронув её плечо. — Норико. Просыпайся. — вымолвила она как можно тише.       Равномерное сопение прервалось. Девочка что-то пробормотала и зарылась глубже, натягивая одеяло до самой макушки. Должно быть, ей спалось довольно неплохо хорошо на новом месте. — Норико, — Коёри подцепила край ткани, стягивая до щёк. — Вставай. Завтрак.       Один глаз сонно, ничего не понимающе, приоткрылся. — М-м? — Вставай, говорю. Через час завтрак закончится.       Глаз закрылся. Потом открылся снова уже осмысленнее. Норико уставилась на Коёри, и сфокусировав взгляд, медленно оглядела номер, собирая вчерашние события по кусочкам. — Я не во сне? — протянула она без особого энтузиазма. — Не во сне. Вставай. — Коёри поднялась, уходя в ванную, где с вечера разложила промокшие вещи. Джинсы высохли, но на ощупь стали жёсткими, зато кофта и тонкая ветровка успели прогреться от тёплого воздуха в маленьком помещении. — Одевайся, — она бросила вещи на кровать. — Умойся, почисти зубы, у раковины есть всё необходимое. Я подожду в коридоре, но не засиживайся.       Норико села, уютно кутаясь в одеяло. Её волосы смешно закрутились во внутреннюю сторону, а на щеке был отпечаток подушки. Ей потребовалось ещё несколько секунд, чтобы осознать реальность происходящего, после чего она коротко кивнула, видимо окончательно просыпаясь.       Коёри вышла в коридор, выдавив слабую улыбку напоследок. Махито уже ждал, расхаживая по коридору из стороны в сторону. — Она боится, что ты её бросишь, — вдруг сказал он без предисловий.       Коёри устало вздохнула и предпочла проигнорировать. Не хотелось портить себе настроение с самого утра. — И правильно боится. Ведь ты её бросишь, как только расследование закончится. — Это не называется «бросить»! Это называется «у неё есть своя жизнь». — Ну да-а. Которую ты спасла, чтобы она могла в неё вернуться. Очень благородно! Для людей. — Перестань. — Я просто говорю очевидное. — Иди на завтрак. — Я не ем. — Тогда будешь смотреть, как ем я.

***

      Ресторан на втором этаже оказался светлым, с большими окнами, выходящими на город. Пахло кофе, сладкой выпечкой и ещё чем-то жареным. За столиками сидело не так много людей: несколько мужчин в костюмах, пара пожилых туристов, молодая семья с ребёнком, что сонно тыкал в омлет ложкой. Увидев разнообразие десертов, Норико как ветром снесло.       Коёри могла лишь позавидовать приподнятому настроению своей юной подруги. Она выбрала столик у окна, специально дальше всего от других гостей. Четыре стула — два с одной стороны, два с другой. Она села лицом к залу и, не глядя, отодвинула ногой соседний стул. Ровно настолько, чтобы не мешать проходу, но достаточно, чтобы создать иллюзию, что место занято. — Сядешь здесь, — буркнула она еле слышно, вешая сумку на спинку стула. — И без фокусов. — Я не промышляю фокусами. — Махито плюхнулся на предложенное место с довольным видом. — Я просто существую. — Вот и существуй тихо.       Она отошла к шведскому столу. Глаза разбегались — стандартный набор: рис, рыба, омлет, сосиски, несколько видов салатов, фрукты, йогурты, хлопья, куча выпечки. Коёри взяла тарелку поменьше, положив немного зелени, пару ложек овощного салата, кусочек рыбы. Аппетита не было, но тело требовало подпитки, и она подчинилась, как подчинялась долгу, привычке и необходимости.       Благо, вернувшись за столик, она застала Махито на том же месте, но он в ответ посмотрел на её тарелку с таким выражением, словно она принесла не еду, а испорченные остатки. — Это всё? — Что? — Ты взяла очень мало. — Не голодна. — Или нет. — Он закинул ногу на ногу. — Или ты просто не хочешь есть в присутствии посторонних. Это социальный дискомфорт! — важно пояснил он. — Это называется «воспитание», — поправила Коёри, разламывая рыбу в тарелке, следя, чтобы кусочки были одинаковыми. — Не принято накладывать горы, если не уверен, что съешь. — Это удел человека. — Махито откинулся на спинку, закидывая ногу на ногу. — Создают кучу правил, чтобы усложнить себе жизнь. Ты могла бы быть над этим.       Она не успела ответить. Вернулась Норико — выспавшаяся, бодрая, с влажными после умывания волосами и тарелкой, которая, казалось, вот-вот рухнет под тяжестью содержимого. Картошка фри возвышалась горой, рядом примостились сосиски, круассан и для приличия — одинокий лист салата смехотворного размера. — Так мало? — теперь и она покосилась на тарелку Коёри. — Там столько всего. — Я не сильно голодна, — повторять дважды была утомительно, особенно когда ты в компании тех, кто не видит проблемы в обсуждении состава чужой тарелки — А ты, я вижу, наверстываешь за двоих. — Шведский стол создали для того, чтобы попробовать всего понемногу. — Норико с энтузиазмом макнула картошку в кетчуп и вдруг, словно вспомнив что-то важное, кивнула в сторону бара. — Там даже вино на разлив! Целая бутылка просто стоит, можно наливать сколько хочешь! — Не пью, — сухо ответила Коёри.       Фраза повисла в воздухе. Махито вдруг подался вперёд, и лицо оказалось в опасной близости от её уха. Для остальных ничего не происходило, но дзюцущи сжала вилку крепче. — А душа даже не дрогнула! — пролепетал он с той интонацией, с какой дети говорят «попалась!» — Врёшь и не краснеешь!       Вилку с наколотым огурцом пришлось опустить обратно, потому что рука на долю секунды перестала слушаться. Она сделала глоток воды, пытаясь смыть это ощущение, и ища хоть какое-то утешение, посмотрела на Норико. Та счастливо жевала картошку, увлечённо разглядывая витрину с десертами, и не замечала ровным счётом ничего. Всё же, она выглядела намного лучше вчерашнего, и это не могло не радовать. — От кофе не откажусь, — Коёри глухо кашлянула. — Чёрный, без сахара.       Норико кивнула, с трудом прожевав очередную картофелину, и тут же улетела к стойке. А Махито всё ещё был рядом, со своим до жути ласковым голосом, зазвучавшим у самого уха: — Ты покраснела, — шепнул он. — Не могу понять, это реакция на ложь или на мои слова?       Коёри коротко оглянулась и осторожно повернула голову в его сторону. Как всегда, пустота, в которой, если знать, где смотреть, угадывались очертания его лица. — Отодвинься, — сказала она одними губами. — Зачем? Мне тут удобно. — Норико смотрит. — Она смотрит на картошку. Ей плевать. — Махито. — М-м? — Отодвинься.       Он специально выдержал долгую паузу, издевательски тянув до последнего, и наверняка потешаясь тому, как сильно она напряжена, сжимая в пальцах прибор. И всё же, с явной неохотой, откинулся обратно, возвращаясь в прежнее положение. Его улыбка никуда не делась — напротив, стала шире. Коёри бесшумно выдохнула, взяв чашку кофе, с которой в ту же секунду появилась Норико, и сделала глоток. — Вкусно? — спросила та. — Очень, — ответила Коёри, глядя на тёмную жидкость, в которой отражались её собственные глаза. И молилась, чтобы вторую ложь за утро не раскрыли так же быстро, как и первую.       За окном небо приобретало оттенки светло-серого. Завтрак подошёл к концу. Норико доела последнее желе с таким видом, словно совершила подвиг, и откинулась на спинку стула. — Всё, я лопну, — объявила она. — Не лопнешь, — Коёри отложила вилку, крутящую в руке без цели последние несколько минут. — Идём, нужно выселиться до двенадцати.       У стойки регистрации их встретила другая девушка — в той же форме, и с той же вежливой улыбкой. Приняла ключи, она пожелала хорошего дня. Вряд ли, — подумала Коёри, но вежливо кивнула.       Они вышли на улицу. Дзюцущи повела их знакомым маршрутом — через тихие улицы, мимо редких магазинов, к частному сектору, где за поворотом начиналась дорога к дому Норико. Махито был необычайно молчалив. Скользил тенью, разглядывая прохожих, и иногда задерживая взгляд на ком-то дольше положенного. — Не смотри так, — шепнула Коёри, пряча слова с порывом ветра. — Как? — Как будто изучаешь. — Я лишь наблюдаю. Большинство людей не так интересны, как ты думаешь.       Норико шла рядом с Коёри, иногда перешагивая лужи, и болтала без умолку — про школу, подруг, и то, как мама ругается, когда она поздно приходит. Коёри слушала вполуха, кивала, но краем глаза следила за Махито. Она должна была радоваться, что спасла эту девочку. Должна была поддержать разговор. Но вместо этого Коёри то и дело оглядывалась, проверяя, не отстал ли Махито.       Вскоре они дошли до поворота в жилом квартале, откуда начиналась улица, где жила Норико: — Ну всё, — сказала Коёри, останавливаясь у развилки. — Дальше сама.       Норико замерла на полуслове, всё ещё что-то рассказывая. Она даже не заметила как они прошли весь этот путь. — Вы правда собираетесь говорить с Сато-сенсеем? — Да, — заверила Коёри. — Обещаю. — И ничего мне не будет? — Не будет. Иди. И больше не убегай из дома ночью. Ладно?       Норико кивнула. А потом вдруг шагнула вперёд, беря её руку двумя своими, слегка проводя по ладони большими пальцами. — Спасибо. — пробормотала она, глядя на их руки.       После чего так же порывисто отстранилась, побежав вдоль улицы. Она обернулась лишь у самого дома, чтобы помахать напоследок. Коёри молчала, смотря ей вслед, не зная, стоит ли что-то говорить, махать в ответ или может, прийти проведать её однажды. Норико поднялась по ступенькам на крыльцо, и входная дверь распахнулась почти сразу — видимо, мать увидела с окна. — А ну иди сюда! — донеслось через улицу. — Я тебе покажу «к подруге»! Чтобы больше никогда! Слышишь?! Никогда!       Дверь захлопнулась, заглушив продолжение тирады. Коёри постояла ещё несколько секунд, глядя на закрытую дверь. — Всё в порядке, — сказала она, когда Махито поровнялся, продолжая наблюдать за дверью. — Переживают и ругают — значит, любят. — Ты знаешь, что она врёт? — сказал Махито задумчиво, после небольшой паузы, словно перебирая гипотезы вслух. — Кто? Норико? — Мать. Она не любит. Она боится. За себя, свой статус, за то, что скажут соседи. Любовь тут ни при чём.       Коёри сжала челюсть. — Ты не знаешь. — Я видел её душу. Мельком, когда она открыла дверь. Там нет тепла. Только страх, раздражение и чувство вины, которое она перекладывает на дочь. — Может, она просто устала, нервничала. Ночь без сна, её ребёнок пропал… — Может, — легко согласился Махито. — Но факт остаётся фактом: Норико пойдёт в понедельник в школу, сядет за парту, и никто не спросит, почему ей страшно. Мать отчитала — и дело сделано. Совесть чиста!       Коёри нервно смахнула пряди волос с висков, озираясь на секунду по сторонам. Улица была пуста, и она повернулась к Махито, говоря громче. — Ты чего добиваешься?       Махито тоже развернулся к ней. — Ничего. Просто замечаю. Ты спасла девочку от холода и отчаяния, но не от того, что её ломает каждый день. Потому что это не проклятия, это люди. А с людьми так просто не работают твои техники, правда? — Я не могу изменить всех. — Именно! Ты не можешь изменить никого. Ты можешь только устранять последствия. Прибирать за человечеством. — А ты предлагаешь что? — его слова вдруг ударили больно, внутри закипал простой и ясный гнев. — Ничего не делать? Сидеть и смотреть, как люди страдают? — Я предлагаю смотреть правде в глаза. — Махито сместился ближе. — Ты хороший человек, Коёри, по меркам людей. Ты делаешь то, что считаешь правильным. Но твоё «правильно» — это латание дыр в тонущем корабле. А корабль этот — человек. Они сами себя топят. Всегда топили и всегда будут. — А ты, значит, лучше? Ты, кто убивает их направо и налево? — Дело не в том, кто лучше. Я смотрю на них и вижу то, что ты отказываешься видеть. — И что же? — Люди не хотят, чтобы их спасали. Они ищут жалости к себе. Чтобы кто-то приходил и говорил «всё будет хорошо». А когда этот кто-то уходит, они продолжают делать то же самое, ведь легче винить обстоятельства, чем меняться.       Коёри хотела возразить, привести примеры, доказать, что он неправ. Но перед глазами стояла Норико, которая сказала «после разговоров с Сато-сенсеем тошно становится». И мать, которая кричала «чтобы больше никогда», но не спросила «почему ты убежала». — Ты несправедлив, — сказала она наконец, возвращая себе прежнее спокойнее. — Ты судишь всех по себе. — По себе? — Взгляд его сделался острым. — Я вообще не сужу. Я замечаю очевидные вещи. В этом есть большая разница.       Коёри не нашлась что ответить, развернувшись и пойдя дальше по улице. Какое-то время они шли молча. Постепенно город зазвучал громче: шум ветра, голоса, где-то вдалеке проехала машина с громкоговорителем, агитирующая за снижение налогов. Обычная жизнь, текущая по своим правилам, мимо которой они оба проходили невидимыми тенями. — Довольно, — Коёри остановилась перед светофором, собираясь с мыслями. — Мы ходим кругами, собираем слухи, а в это время кто-то ещё может пострадать. — Она полезла в карман за адресами. — Оцука говорил про вдову мужчины, чьё тело было обнаружено накануне. Он обещал передать полиции просьбу предупредить её, что придёт ещё один сотрудник. — И ты пойдёшь как сотрудник? — Махито, раскачиваясь, словно тростинка на ветру, обошёл её кругом. — Я и есть сотрудник государства. Просто не из полиции. — Это называется ложь во благо. Моя любимая разновидность! — сообщил Махито, многозначительно поднимая палец.       Коёри сверилась с адресом, и кивнула в сторону узкой улочки, уходящей вглубь спального района.       Махито знал этот механизм. Люди строят системы, чтобы защитить себя от других людей, а потом с удивлением обнаруживают, что системы работают только против тех, кто не умеет в них играть. Коёри умела. Но играла на чужом поле, по чужим правилам, и даже не ждала благодарности. Удивительное отсутствие выгоды.       Однако, он нашёл ситуацию в некоей степени… завораживающей. Она несла этот груз — долг, память, ответственность, как будто они был единственным, что удерживало её на земле.

***

      Свернув в переулок, ведущий в сторону от центра, город постепенно менялся — относительно новые двухэтажки уступали место старым деревянным домам с почерневшими стенами и запущенными палисадниками. Здесь снег почти не чистили, он лежал, перемешанный с грязью и прошлогодней листвой. — Где-то здесь, не могу найти дом. — Коёри всматривалась в старые дощечки с именами у матия, раз за разом не находя нужную фамилию.       Махито то и дело шёл параллельно, через дорогу, высматривая дома на другой стороне, а потом поравнялся, какое-то время идя молча, и глядя себе под ноги. А спустя время он и вовсе остановился, заставив дзюцущи обернуться.       Он стоял, запрокинув голову, смотря на верхушки старых ильмов, торчащих из-за домов. Ветер шевелил его волосы — почти белые на этом сером свету. Обычно он собирал их в небрежные хвосты, но сегодня пряди падали на лицо, и он не убирал их, словно не замечая. — Что? — спросила Коёри. — Ничего. — Он продолжал вглядываться куда-то в даль неба. — Просто здесь странно пахнет. По-другому, чем в центре. — Чем? — Старостью, сыростью. Тем, что люди оставляют после себя, когда уходят.       Он сказал это с оттенком чего-то нового — может, усталости? Но Коёри не успела понять, потому что Махито уже двинулся дальше, обгоняя её. Дзюцущи пошла следом, глядя в его спину. На то, как он никогда не мёрз в легкой одежде зимой, и как бесшумно он ходил, даже на хрустящем льду.       Вскоре, нужный дом был найден, Проклятие молча ткнуло пальцем в строение с фасадом, что местами посерел, словно обугленный. Карнизы и толстые деревянные решётки окон почернели. Крыша сложена из тяжёлой старой черепицы. Дом стоял вплотную к узкой улице, контрастируя с бетонными зданиями прямо за поворотом, словно осколок ушедшей эпохи. Иероглифы на табличке совпадали с именем погибшего — Танака. Коёри остановилась перед крыльцом, переминаясь с ноги на ногу. — Волнуешься. — заметил он. — Немного. — призналась она и удивилась собственной откровенности с ним. — Почему? — Потому что я собираюсь расспрашивать женщину о смерти мужа. Потому что она, скорее всего, ещё не отошла от потери. Потому что… — Она замолчала. — Боишься сделать ей больно, — закончил Махито за неё, переводя взгляд на дверь из мутного стекла. — Хотя пришла помочь.       Коёри промолчала, делая несколько глубоких вдохов, прокручивая в голове, что стоит сказать прямо сейчас вдове. Что бы она сама хотела услышать три года назад. — Иди уже, — сказал Махито тише. — Я подожду здесь. Буду стоять и не дышать. Обещаю.       Так даже лучше, никто не будет стоять над душой. Размяв шею, словно перед боем, Коёри постучала, отходя на три шага, как когда-то её учили. Пользоваться знаниями и официальной, хоть и поддельной корочкой, ей приходилось впервые.       Махито остался у дороги. Когда дзюцущи обернулась в последний раз, он стоял, прислонившись плечом к покосившемуся столбу, и вновь смотрел куда-то в небо, слишком умиротворённо, слишком задумчиво даже для него.       Дверь с грохотом отодвинулась. На пороге стояла женщина в тёплом, потрёпанном халате, с красными глазами и седыми прядями, выбившимися из пучка. — Добрый день. Вы из полиции? — спросила она глухо. — Да, — сказала Коёри. — Сиросэки, инспектор из полицейского участка Госёгавара. У нас есть вопросы для расследования по инциденту. Я пришла поговорить с Танака Кэйко, проживающей здесь. Не могли бы вы уделить мне немного времени? — Должно быть, выглядело заучено, но Коёри тут же для убедительности раскрыла удостоверение, когда-то полученное от Оцуки для подобных случаев.       Женщина посторонилась, пропуская. В прихожей пахло лекарствами и остывшим чаем. На вешалке — мужское пальто, которого уже никто не наденет. — Проходите пожалуйста, — женщина указала рукой в сторону комнаты, откуда тянулся запах ладана. — Я… извините за беспорядок. Ко мне уже приходили, я не ожидала, что ещё. — Ничего страшного, — Коёри разулась, проходя в гостиную. — Мне велено собрать дополнительную иформацию для расследования по смерти вашего супруга.  — Конечно, — женщина опустилась на край дивана, комкая в руках платок. — Позвольте сразу спросить, другие служащие из полиции не сказали ничего конкретного. У вас, должно быть, есть повод сомневаться, что это были… проблемы с сердцем.       Коёри села напротив, на шаткий стул. На журнальном столике стопкой лежали документы, несколько фотографий в рамках, папки. Обычная картина дома, куда пришла беда: всё разложено, разобрано, пересмотрено до дыр. У стены, на небольшом буцудан стояла фотография, рядом чёрная лента, так и не прикреплённая, ведь кремацию задержали. А в вазе застыли белые хризантемы. Искусственные. Таким не суждено зачахнуть, отпустив своим увяданием душу покойного. — Танака-сан, — на лбу пролегла морщинка от усердия в подборе слов. — Я понимаю, как вам тяжело. Мы делаем всё возможное, чтобы исключить… иные варианты наступления смерти.       Кэйко кивнула, не поднимая глаз. — Ваш муж… он упоминал в последнее время что-то необычное? Может, что-то тяжело поддающееся объяснению. — Нет, — женщина покачала головой. — Хироши работал, приходил домой, мы ужинали. Всё как всегда. А потом… — она умолкла на секунду. — Сердечный приступ. Но у него никогда не было проблем с сердцем. Даже лёгкого повода для беспокойства.       Коёри слушала, кивала, ощущая, как слова застревают в горле. Она не умела так — расспрашивать людей об умерших. Даже время общения с Махито не спасало, и она чувствовала, словно совершенно разучилась вести подобные беседы с людьми. Или может, никогда и не умела, никогда не приходилось. Тем более с теми, при ком следует подбирать каждое слово в особой форме вежливости и уважения к горю.       Коёри перевела взгляд на столик с разложенными документами. Свидетельство о браке, старые квитанции, несколько конвертов. И среди всего выделялся старый альбом, потрёпанный, с выцветшей тканью на обложке. Он лежал на самом краю, словно был принесён с остальными бумагами лишь для галочки. Может, кто-то и захочет поговорить о самом покойном Хироши, а не о бездушном теле, что осталось в морге. — Позволите? — спросила Коёри, протягивая руку.       Кэйко кивнула. Альбом, кажется, был совсем старым, большинство фотографий были чёрно-белыми. Должно быть, остался со времён молодости, или даже отрочества. Дети и взрослые мелькали на страницах, где-то улыбаясь, где-то стоя по строгой линии.        На очередной странице оказалась особенно старая фотография, с зубчатым краем. На ней было много людей, взрослые, дети, старики, все стояли перед алыми тори какого-то храма, а за спинами виднелось очертание главного зала, с чисто выметенной дорожкой. Коёри вгляделась. Тори, знакомый изгиб крыши, каменные фонари у входа, только целые. — Это… — она подняла взгляд на Кэйко. — Это где? — Ах, это, — женщина посмотрела на фото, и на миг её лицо смягчилось. — Хироши в детстве. Они с родителями ходили в одну дзиндзя, здесь недалеко. Странные традиции у них были, я так и не поняла толком. Храм тот давно закрыли, сейчас его уже нет, насколько я помню.       Коёри смотрела на фотографию, а внутри, с пробирающим холодом, закручивалось узнавание. — Вы не помните, как называлось святилище? — «Божественного Сознания», кажется. — Кэйко наморщила лоб. — Да, точно. Храм Божественного Сознания. Там ещё история была… с ребёнком-богом. Говорили, в той семье, что храм содержала, мальчик родился особенный. Ему поклонялись, представляете? Как живому ками. А потом семья разорилась, и мальчика куда-то увезли. Больше я ничего не знаю.       Коёри слушала вполуха. Её рука уже лезла в карман куртки, где всю ночь пролежала кукла. Она достала её, положив на стол рядом с альбомом. Старая, потрёпанная, с выцветшей биркой на спине. — Танака-сан, — Коёри посмотрела ей прямо в глаза. — Посмотрите. Это имя вам ничего не говорит?       Кэйко взяла куклу, повертев в руках, поднесла ближе к глазам, всматриваясь в маленькую, почти незаметную бирку с вышитыми иероглифами. — Кенджи… — прочитала она, щурясь. И вдруг её лицо озарилось пониманием. — Кенджи! Так ведь звали того мальчика, ребёнка-бога, я вспомнила! Супруг как-то упоминал его имя, когда рассказывал о том храме. Я уже плохо помню, признаться, мимо ушей пропустила. А это… его кукла?       Коёри уже не слушала. Она встала, чуть не опрокинув стул. В голове пазл громко щёлкал, складываясь в единую картину. Храм, ребёнок-бог по имени Кенджи, его кукла. Мужчина, который в детстве ходил в тот храм, — мёртв. — Простите, — выдохнула она. — Мне нужно идти. Спасибо вам. — Что? — Кэйко растерянно заморгала. — Но вы же только пришли… — Спасибо, — повторила Коёри, уже натягивая обувь в прихожей. — Вы очень помогли. Мы… обязательно свяжемся с вами.        Она вылетела на крыльцо, даже не запахнув куртку. — Махито!       Тишина. Только ветер шевелил голые ветки старого клёна у забора. Коёри обернулась. Пусто. Столб, к которому он прислонялся, сиротливо торчал из сугроба. На снегу — ни следа. — Махито! — громче, с ноткой раздражения.       Ни звука, ни движения. Только где-то вдалеке пустой улицы залаяла собака. Коёри стиснула зубы, быстрым шагом, почти бегом, она двинулась в сторону переулка, откуда они пришли. Сердце гулко отстукивало нервный ритм — от быстрой ходьбы, холода, и новой информации вместе взятой.       Коёри ускорилась, сворачивая за угол, и вдруг врезалась прямо в него. Махито остановился, делая полшага назад с самым безмятежным выражением лица, какое только бывает у проклятий. — О, — протянул он, осматривая дзюцущи с ног до головы. — Ты уже закончила?       Дышать стало чуть легче, но раздражение никуда не делось. Коёри потёрла переносицу, хотя та совсем не болела. — Ты где был? — Я решил прогуляться по городу. — Он пожал плечами с видом человека, которого обвиняют в чём-то нелепом. — Скучно стоять на одном месте. — Прогуляться? Я минут десять там была, что ты делал? — Гулял, — повторил он также спокойно. — Изучал места. Здесь, знаешь ли, много всего. Люди, дома, запахи. — Он говорил обыденно, но голос приобрёл странную твёрдость, отчего Коёри вдруг засомневалась. — Ты врёшь? — Нет. — Махито закатил глаза. — Коёри-сан, я никогда не вру. Я иногда могу недоговаривать, но это разные вещи.       Коёри хотела надавить, спросить ещё, но быстро подавила слова: бесполезно. Если он решил не говорить, она не вытянет. Оставалось только надеяться, что к вечеру в новостях не сообщат о массовом убийстве. Наверное, он бы подумал о ней, и не стал такого делать. Так ведь?  — Ладно, — выдохнула она. — Пошли. Нужно многое обсудить. — Я слушаю. — Тот мужчина, Танака Хироши. Его жена показала мне фото. Он в детстве ходил в храм Божественного Сознания. Тот самый, где мы были ночью.       Махито с интересом склонил голову, но ничего не сказал. — В храме был мальчик, Кенджи. Ребёнок-бог, которому поклонялись, живое ками. Его фотографию мы нашли вчера.       Она достала снимок и куклу, повертев в руках. — А эту куклу нашли рядом с телом Танаки. Имя на бирке — Кенджи. То есть кукла, выходит, того самого мальчика. Понимаешь? — Понимаю, —  Махито деловито кивнул, шагая рядом. — Храм заброшен, мальчик исчез. А через много лет, кто-то, кто в детстве ходил в тот храм, умирает от испуга. И то, что его убило… оставляет рядом куклу. — Коёри остановилась, заглянув ему в лицо, словно там могли быть ответы. — Это не просто проклятие, Махито. Это что-то, что помнит. Что хранит эту куклу столько лет. Кто…       Она оборвала себя на полуслове, кусая за язык. Махито ждал, но Коёри точно знала, как сильно он был доволен её оговоркой. — Ты знаешь, что это значит, — сказал он наконец. — Ты просто боишься сказать. — Не начинай. — У нас есть факты. — Он шагнул ближе, и Коёри машинально отступила, уперевшись спиной в забор какого-то дома. Махито просто стоял напротив, но его присутствие сейчас заполняло всё пространство переулка. — Что может обладать живым разумом, как человек? Что может помнить, мстить? Что может оставлять подсказки, точное зная, что люди их заметят? — Мы не знаем наверняка. — Мы знаем достаточно.       Его голос звучал ровно, без нажима, но в этой ровности читалась железобетонная уверенность. Махито протянул руку и коснулся куклы, которую она всё ещё сжимала в руках. Палец скользнул по выцветшей ткани, по вышитому имени. — Кенджи, — прочитал он вслух. Медленно, смакуя каждый слог. — Человек почитался за бога. Другие люди верили в это. И спустя много лет люди начали умирать. — Замолчи. — Коёри вырвала куклу из его пальцев, спрятав в карман, будто это могло защитить от слов. — Ты не можешь знать наверняка. — Я знаю людей, Коёри. Я знаю, на что они способны, чего хотят, чего боятся. И я знаю, что проклятия тут ни при чём.       Дзюцущи вскинула голову, встретившись с ним взглядом. — Ты хочешь сказать, что это человек? Что кто-то просто… убивает? — Я ничего не хочу сказать. — Он развёл руками — жест получился странным, почти театральным, но в нём не было насмешки. — Я просто смотрю на факты. Ты сама знаешь, что проклятия так не работают. Они не хранят игрушки, не мстят спустя десятилетия. Они лишь следствие, а не причина. — Ты ошибаешься. — Тогда докажи мне обратное.       Интуиция не могла быть доказательством. Ею действительно двигала вера в то, что человек не способен на такое — или не должен быть способен. Коёри глубоко вздохнула. Шумно, как после долгой задержки дыхания. Затем достала из сумки телефон, уставившись в экран, и не обращая более внимания на Махито. — Телефон? — он заглянул через плечо, с удивлением смотря на «коробку с чужими жизнями». — Ты взяла его с собой? Удивительно… Зачем?  — Нужно попытаться найти информацию. Люди любят выставлять жизнь на всеобщее обозрение.        Махито хмыкнул, но комментировать не стал, продолжая с нескрытым интересом наблюдать за тем, как пальцы стучат по яркому экрану.

      «Святилище Божественного Сознания. Госёгавара. Кендзи.»

      Поиск выдавал всякий мусор: ссылки на туристические сайты, старые форумы, чьи-то блоги. Ничего конкретного. Она пролистывала страницу за страницей, и с каждым новым «ничего» внутри росло глухое раздражение. — Бесполезно, — процедила она. — Дай угадаю, люди не любят хранить информацию о вещах, о которых хотят забыть. — Подожди. — Я просто… — Стоп.       Коёри всмотрелась в экран. Фотография: маленькая, зернистая, явно отсканированная из старого альбома. Подпись гласила: «Святилище Божественного Сознания. Старая фотография из моего детства, когда я ещё жил в Госёгавара. Говорят, теперь его больше нет».       Она ткнула в картинку пальцем, разворачивая на весь экран. На фото — группа людей: мужчины в строгих костюмах, женщины в кимоно, несколько детей. Все стоят перед главным залом храма, развалины которого они видели ночью. Чисто, торжественно, как на празднике.        А в центре, в первом ряду, сидит мальчик в монашеской рясе, с головным убором, какие носят каннуси. Маленький, серьёзный, смотрит прямо в объектив. — Это он, — выдохнула Коёри. — Кенджи, с фотографии.       Махито придвинулся ближе. Теперь они стояли плечом к плечу, глядя в один экран. — Сколько ему тут? — он склонился так близко, что серые пряди почти спадали на экран. — Пять-шесть. Не больше. — Она приблизила уголок фотографии, всматриваясь в цифры, — Тысяча девятьсот семьдесят восьмой.        Коёри быстро прикинула в уме. Если мальчику было чуть больше пяти в семьдесят восьмом, сейчас ему… — Около сорока пяти, — сказала она. — Если он и правда жив.       Коёри пролистала страницу вниз. Пост был старый, лет пять назад, никаких комментариев. Автором был какой-то мужчина с редкой фамилией, судя по профилю, давно переехал близ Токио, и появлялся в сети больше года назад. — Бесполезно, — пробормотала Коёри. — Связи нет. — У Оцуки спроси. — Что? — Оцука. Так его звали? Из того скучного серого здания в центре. — Махито почесал затылок, изображая старательный мыслительный процесс.       И он, на удивление, был прав. Рессеивать проклятия — одно, но собирать по-кусочкам информацию прошлого — совсем не то, в чём дзюцущи была сильна. Задумавшись лишь на секунду, Коёри быстро набрала сообщение:

«Оцука-сан, извините за беспокойство в выходной день. Нужна информация. Кендзи, приблизительно 40-50 лет, уроженец Госёгавара. Возможно, связан со старым храмом Божественного Сознания. Если есть какие-то записи — буду премного благодарна.»

      Отправила. Экран погас. — Нужно ждать, — сказала она, пряча телефон в карман. — И долго? — Сегодня суббота. Может, к вечеру, может, завтра.       Махито помолчал. Потом его лицо осветилось, словно кто-то неумело направил прожектор, пытаясь разрядить гнетущую обстановку.  — А что будем делать мы, пока ждём?       Коёри глянула на него. На дурацкую и неуместную улыбку, швы, что натянулись в щеках, холодные глаза, в которых горело нетерпение. Ему не было никакого дела до смертей, проблем людей и их переживания. Периодически приходилось напоминать себе, что он здесь не из желания помочь. Он всего-лишь следует за интересным объектом, параллельно слушая о бессмысленных, по его мнению вещах, с мира нижнего.  — В школу пойдём, — сказала она устало. — Опять? Я видел неподалёку какой-то склад. Там пахло интересно и… — Норико говорила про завуча. Сато-сенсей. Я обещала поговорить. — И ты правда пойдёшь? — он скривился, будто услышал что-то глупое.       Коёри посмотрела исподлобья, стараясь выглядеть искренне осуждающе. Пойду, — подумала она. — Потому что если я не пойду, то кто? Потому что она просила. Потому я не могу обещать и не сделать.       Вслух она сказала: — Пойду. Это тоже аспект «долга», что тебе не понятен.        Махито фыркнул. Но поплёлся следом.