Часть 9. Сладкий яд.
29 декабря 2025 г., 22:51
Последующие дни после триумфального выступления были окрашены для Ребби в тревожные, но теплые тона. Она жила в вагончике Греев, чувствуя себя под защитой, но тень миссис Хартли витала над карнавалом, как грозовая туча. Братья Сантини, хотя и видели выгоду, не торопились давить на управляющую. А та, получив их предложение о «выкупе», лишь фыркала и твердила сквозь зубы: «Что обо мне подумают? Как это будет выглядеть?» Её амбиции и самолюбие были ранены куда сильнее, чем мог бы быть пополнен кошелёк.
Однажды после полудня, когда Боб уехал в город закупить краски и материалы для нового реквизита, девочки вышли из балаганчика Альфонсо. Они были окрылены: образ почти готов. Костюм лежал, как сокровище, в коробке у фокусника — пестрый полосатый комбинезон с красными пушистыми помпонами и кружевными манжетами с розовой отделкой. Ингрид уже могла ловко доставать из рукава платок, который превращался в бумажный цветок.
Они смеялись, размахивая руками, обсуждая, как Ингрид представится публике — «Карамелька» или «Мисс Спаркл». Их смех был таким естественным, таким громким, что они не заметили, как из-за угла палатки с вывеской «Самый сильный человек в мире» выплыла знакомая, грозная фигура.
Девочки замерли, будто наткнувшись на ледяную стену. Ингрид инстинктивно схватила Ребби за руку, и та почувствовала, как холодный ужас пронзил её до костей. Папы нет, — промелькнуло в голове у обеих. Он бы не подпустил.
Но лицо миссис Хартли не было искажено гневом. Напротив, на нём играла сладкая, маслянистая улыбка, от которой стало ещё страшнее. Её голос прозвучал нарочито мягко, певуче, как сироп.
— Ребекка, милая! Ингрид. Как я рада вас видеть. Бэкки, дорогая, как поживаешь? Усердно тренируешься? Я так за тебя переживаю.
Ребби молчала, сжимая в ответ руку Ингрид.
— Мне бы очень хотелось с тобой поговорить, детка, — продолжала Хартли, не теряя улыбки. — По-хорошему. Наедине.
Первой мыслью Ребби было развернуться и бежать, увлекая за собой Ингрид. Второй — затаиться и ждать, пока вернётся Боб. Но годы жизни в цирке, где дисциплина и субординация вбивались с молоком матери, заставили её тело подчиниться. Она сделала шаг вперёд, высвободив свою руку из цепкой хватки Ингрид.
— Нет, Ребби, — прошептала Ингрид, её глаза были полны животного страха.
—Всё в порядке, — выдавила Ребби, сама не веря своим словам. — Я скоро.
И она пошла за миссис Хартли, чувствуя на спине пристальный, тревожный взгляд подруги.
Рабочий вагончик Хартли был полной противоположностью уютному гнезду Греев. Он был чистым, почти стерильным, пахнущим дорогими духами и пылью на документах. На столе стоял серебряный чайный сервиз. Женщина жестом указала Ребби на стул, сама налила чаю в тонкую фарфоровую чашку, придвинула тарелку с изящным печеньем.
— Пей, детка, не стесняйся. Ты так похудела за эти дни у этих… людей.
Ребби не притронулась ни к чаю, ни к еде. Она сидела, выпрямив спину, её руки были спрятаны под столом, где маленькие кулачки сжимались так, что ногти впивались в ладони. Она ждала.
— Видишь ли, Реббека, — начала Хартли, складывая руки на столе. Её голос всё ещё был сладким. — Я много думала. И поняла, что, возможно, была слишком строга. Но это от большой заботы. Ты — бриллиант. Неогранённый, но бриллиант. Я вижу в тебе то, чего не видят другие. Я могу сделать из тебя настоящую звезду. Не карнавальную, а цирковую. Светскую львицу. Мы поедем в Нью-Йорк, в Чикаго. У тебя будут собственные апартаменты, поклонники, лучшие хореографы. Ты будешь блистать.
Она делала паузы, глядя на девочку, пытаясь поймать её взгляд. Но Ребби смотрела куда-то в пространство за её плечом.
— А здесь… что тебя ждёт здесь? — голос Хартли стал чуть жестче, в нём появились первые, тонкие нотки раздражения. — Заброшенный карнавал в захолустном Дерри? Рядом с этим… пьяным клоуном и его заморашкой-дочерью? Реббека, они — лузеры. Они тянут тебя на дно. Ты думаешь, они по-настоящему о тебе заботятся? Ты для них — временная забава. Диковинка. Наскучаешь — и они забудут о тебе, как о вчерашнем дне.
Ребби вздрогнула, как от удара. Слова жгли, но жгли иначе, чем раньше. Раньше они пугали. Теперь — злили. Глубоко, по-взрослому.
— Они — моя семья, — вдруг прозвучал её тихий, но чёткий голос. Она подняла глаза и посмотрела прямо на Хартли. — Они не бросили меня, когда мне было страшно. Они накормили, обогрели и… и увидели во мне не товар, а человека. Боб… он научил меня превращать боль во что-то красивое. А Ингрид… она мой друг. Настоящий. Вы же, миссис Хартли, видите во мне только выгоду. Если бы я не умела стоять на руках и петь, вы бы вышвырнули меня на улицу ещё в Англии. Вы — жадная и злая… старуха. И я не вернусь к вам. Никогда.
Тишина в вагончике стала ледяной и звенящей. Сладкая маска на лице миссис Хартли сползла, обнажив гримасу чистого, неконтролируемого бешенства. Её глаза сузились до щелочек.
—Как… Смеешь… — прошипела она.
И затем её рука, быстрая, как плеть, со всей силы ударила Ребби по щеке.
Звонкий хлопок оглушил девочку. Мир на миг поплыл, в ушах зазвенело. Она свалилась со стула на пол, инстинктивно прикрывая горящее, онемевшее лицо.
Но перед ней не дали опомниться. Железная хватка впилась в её плечо, больно поднимая её на ноги.
— Неблагодарная тварь! — кричала Хартли, её голос сорвался на визг. — Я вложила в тебя душу! Деньги! Я спасла тебя от нищеты! А ты… ты променяла меня на этих грязных, жалких клоунов! Ты думаешь, он тебе отец? Он скоро сопьётся в хлам, и его вместе с его заморышем вышвырнут отсюда! Они будут ползать по грязным улицам Дерри и клянчить милостыню! И ты — вместе с ними!
Она трясла Ребби за плечо, её пальцы впивались в тело, вызывая острую боль. Слёзы текли по лицу девочки непроизвольно, от боли и унижения. Хартли тыкала ей пальцем прямо перед носом, едва не задевая глаза.
— А ты… ты всего лишь глупая девчонка, которая воображает себя принцессой! С этими уродливыми, выцветшими волосами! — она с ненавистью дёрнула за бирюзовую прядь.
Боль и поток оскорблений переполнили чашу терпения. Ребби, рыдая, в отчаянном порыве схватила тычащий перед её лицом палец и вцепилась в него зубами что есть мочи.
Раздался пронзительный, нечеловеческий вопль. Хартли дёрнула руку, но Ребби не отпускала, чувствуя во рту солоноватый вкус крови. Тогда вторая рука женщины со всей силы ударила её по голове.
Девочка разжала челюсти, оглушённая. Но ярость Хартли была безгранична. Она схватила Ребби за волосы, у самых корней, и потащила её через весь вагончик к большому трюмо в резной раме.
— Я говорила тебе избавиться от этого уродства! — рычала она, её дыхание было горячим и прерывистым. — Ты не послушала. Я преподам тебе урок, который запомнишь на всю жизнь!
Левой рукой она прижала голову девочки к холодному стеклу зеркала, заставляя её смотреть на своё искажённое болью и страхом отражение, на эти предательские бирюзовые пряди. Правой рукой она потянулась к столику, где среди кистей и шпилек лежали большие, острые портновские ножницы. Металл блеснул в тусклом свете.
— Нет! — взвыла Ребби, увидев отражение ножниц в зеркале. Она забилась, закричала, пытаясь вырваться. — Нет, пожалуйста, не надо! Нет!
— Молчи! — Хартли прижала её сильнее. Лезвия ножниц с холодным, тонким шкрипом разомкнулись и приблизились к светлым, с цветной прядью, волосам у виска. — Будешь помнить, кому обязана всем! Будешь ходить стриженой, как овца, пока не отрастёт нормальный цвет!
Ребби зажмурилась, готовясь к ужасу холодного металла на коже головы. Её крик превратился в сдавленный, безнадёжный стон.
И в этот миг дверь вагончика с грохотом распахнулась, от удара чуть не сорвавшись с петель.
Рука миссис Хартли с ножницами, уже почти коснувшаяся волос, была перехвачена в воздухе. Перехвачена не просто сильной, а сокрушительной, железной хваткой. Пальцы, сомкнулись на её запястье с такой силой, что раздался неприятный хруст. Ножницы с лязгом упали на пол.
Ребби, вся в слезах, открыла глаза. В зеркале, позади искажённого лица Хартли, она увидела другое лицо. Бледное от ярости, с глазами, в которых голубизна превратилась в цвет зимнего льда. Это было лицо Боба Грея. Но не клоуна. Не уставшего, печального человека. Это было лицо защитника. Лицо отца.
Он не кричал. Он говорил. И каждый звук был тише шёпота, но острее бритвы.
— Вы… тронули… мою девочку.
