A Smile and a Ribbon

Вернувшись из города с узелком, где аккуратно лежали тюбики новой краски и мотки яркого шелка, Боб Грей шёл по территории карнавала, напевая под нос старую датскую песенку, мелодичную и грустную, как воспоминания о далёких фьордах. В вагончике было тихо. «Наверное, опять где-то секретничают, эти заговорщицы», — с лёгкой улыбкой подумал он, разжигая на улице сигарету. Дым струился в прохладном воздухе. И тут его взгляд упал на фигурку у границы, отделявшей карнавал Сантини от обособленного лагеря английской труппы. Это была Ингрид.Она не гуляла. Она металась, как загнанный зверёк, туда-сюда, ломая руки, её плечи были напряжены до дрожи. - Тыковка? — окликнул он, насторожившись. — Что ты там делаешь? И где Ребби? Девочка резко обернулась. Увидев его, её лицо исказилось смесью дикого облегчения и смертельного ужаса. Она бросилась к нему, словно её выстрелили из лука, и вцепилась в его руку так, что он почувствовал, как дрожат её пальцы. — Папочка! — её голос сорвался на визгливый шёпот. — Старуха утащила Ребби в своё логово! Сперва Боб не понял. Но через секунду в его памяти всплыло лицо миссис Хартли — багровое от бешенства, с искажёнными чертами. Лёгкость исчезла, сменившись свинцовой тяжестью в животе. —Почему она пошла с ней? — спросил он резко, опускаясь на уровень дочери. — Почему вы не дождались меня? — Она… она говорила так тихо и ласково, — начала объяснять Ингрид, её слова путались. — Сказала, что хочет поговорить по-хорошему. Ребби… Ребби испугалась, но пошла. Я хотела за ней, но… но она велела ждать. Её нет уже долго, папа, очень долго! Я слышала… мне показалось, будто кто-то кричал… Я боюсь! Ледяная рука сжала сердце Боба. Он не стал больше расспрашивать. Его лицо, мгновение назад расслабленное, окаменело. Он выпрямился, и в его осанке появилась та самая твёрдость, которую он обычно приберегал только для самых отчаянных моментов на сцене. — Жди меня здесь, тыковка, — бросил он через плечо, уже направляясь к вагончикам англичан широкими, решительными шагами. Но Ингрид не была бы его дочерью, если бы послушалась. Подобно тени, она засеменила следом, её маленькие ноги едва поспевали за его длинными шагами, но она не отставала ни на метр. Он быстро выяснил у одного из грузчиков, где вагончик хозяйки. И ещё не подойдя к нему вплотную, он услышал. Сначала приглушённые, но от этого ещё более жуткие звуки: яростный, визгливый женский голос и… детские всхлипы, переходящие в отчаянные, заглушённые крики. Потом — истошный, полный ужаса вопль: «Нет! Пожалуйста, не надо!» Сердце Боба Грея остановилось на долю секунды, а потом взорвалось адреналином и чистой, неконтролируемой яростью. Он не толкнул дверь. Он врезался в неё плечом, и та с грохотом, чуть не сорвавшись с петель, распахнулась. Картина, открывшаяся его глазам, навсегда врезалась в память. Миссис Хартли, с искажённым злобой лицом, прижала к трюмо рыдающую Ребби. В её поднятой руке блестели большие, острые ножницы. Они уже были в сантиметре от светлых, с бирюзовой прядью, волос девочки. В Бобе не осталось ничего от клоуна, от печального отца, от уставшего человека. Остался только инстинкт защитника. Он не кричал. Он двигался с нечеловеческой скоростью. Его рука, сильная и точная, мелькнула в воздухе и вцепилась в запястье Хартли мертвой хваткой. Раздался неприятный хруст, и ножницы с лязгом упали на пол. Его взгляд, голубой и ледяной, как глубины северного моря, впился в женщину. — Вы… тронули… мою девочку. Его голос был тише шепота, но каждое слово было отчеканено из стали. Ребби, освобождённая от хватки, отшатнулась и бессильно сползла на пол, вся в слезах. В следующий миг рядом с ней оказалась Ингрид, обхватившая её руками, словно пытаясь своим маленьким телом заслонить от всего мира. Хартли, оторопевшая от неожиданности, пришла в себя. Боль в запястье добавила ей ярости. —Как ты смеешь, жалкий шут?! — прошипела она, пытаясь вырвать руку. — Отпусти! — Кажется, вы не расслышали, — его голос по-прежнему был тихим, но теперь в нём гудели низкие обертоны сдерживаемой бури. — Я сказал: вы не тронете её. — Она моя собственность! Мой контракт! Я решаю, что с ней делать! —Она — человек, — перебил Боб, и эти три слова прозвучали как приговор. — И она под моей защитой. Он отпустил её запястье, но не отступил ни на шаг. Напротив, он шагнул вперёд, став между женщиной и двумя девочками живым, непроницаемым щитом. Его широкая спина полностью закрыла их от взгляда Хартли. — Вы сейчас выйдете отсюда, — произнёс он ровно, без колебаний. — И если вы когда-нибудь снова приблизитесь к ней, к Ингрид или ко мне, вы пожалеете. Это не угроза. Констатация факта. Ваши дела с Сантини я беру на себя. Теперь — уходите. Хартли, потирая покрасневшее запястье, смотрела на него с такой ненавистью, что, казалось, воздух закипал. Внезапно её рука мелькнула, и звонкая пощечина оглушительно хлопнула по щеке Боба. Он даже не пошатнулся. Только мышцы на его скуле напряглись. Она залилась резким, истерическим смехом и ткнула ему в грудь своим покусанным пальцем. —Ты! Жалкий пропойца! Ничтожество! Ты смеешь указывать мне? — её палец с силой вдавился в его грудину, прямо туда, где под рубахой лежала старая, никогда не заживающая рана — память о потере жены. — Твоя жена сдохла от того, что не выдержала жить с таким ничтожеством! Ты утопишь в выпивке и себя, и свою жалкую дочурку! Вы оба кончите в канаве, прося милостыню! И эту дуру вы утянете за собой! Она пожалеет о своём выборе, когда будет мёрзнуть и голодать рядом с вами! Ингрид, сжимая Ребби, вскипела от негодования и хотела что-то крикнуть, но она увидела жест отца — резкое, почти незаметное движение ладонью вниз. Молчи. Ингрид стиснула зубы, прижавшись щекой к голове подруги. Поток грязи и оскорблений лился ещё несколько минут. Хартли выкрикивала всё, что думала о его таланте, его жизни, его горе. Наконец, выдохшись, она бросила последнее: —Ладно! Если она так хочет гнить в этой дыре с такими отбросами, как вы, я ей это устрою! Контракт? Выкуп? Забудьте! Пусть пропадает! Да будьте вы все прокляты! Она фурией вылетела из вагончика, с силой хлопнув покорёженной дверью. Только когда её шаги затихли вдали, Боб позволил плечам ссутулиться. Весь его каркас, только что бывший стальной скалой, будто дал трещину. Он тяжело выдохнул, и в этом выдохе была вся его усталость, вся боль, вся тревога за тех, кто был теперь его ответственностью. Наконец он обернулся. Суровая маска защитника окончательно спала, обнажив измождённое, бледное лицо с глазами, полными неизмеримой печали. Он медленно опустился на колени перед девочками, скрипя половицами. — Папа… — всхлипнула Ингрид, — эта ведьма… она её ударила, посмотри... — Ребби… детка… — голос Боба снова стал тем самым, бархатным и тёплым, но теперь в нём слышалась глубокая, отцовская дрожь. Он осторожно, словно боясь причинить ещё больше боли, прикоснулся кончиками пальцев к её распухшей, красной щеке. — Боже мой, что она с тобой сделала… — его голос сорвался. — Я опоздал. Прости меня. Я так тебя прошу, прости… Ребби, которая до этого момента словно окаменела от ужаса, вдруг ожила. Её тело содрогнулось от нового приступа рыданий, и она бросилась к нему, вцепившись в его шею, пряча своё размазанное от слёз лицо в его грудь. —Боб… она… ножницы… мои волосы… — она могла выговорить только обрывки. —Тссс, детка, тссс, — он качал её на руках, как младенца, обнимая одной рукой, а другой прижимая к себе Ингрид, которая тоже не могла сдержать слёз. — Всё закончилось. Всё позади. Она больше никогда не тронет тебя. Никогда. Я обещаю. Он целовал её в макушку, шептал слова утешения на датском и английском, гладил её всё ещё перепачканные бирюзовой краской волосы. Ингрид прижималась к ним, поглаживая спину подруги и шепча: «Всё хорошо, Ребби, мы с тобой, мы с папой». Но девочки, уткнувшиеся в его плечи, не видели, как потухают его голубые глаза. Не видели, как взгляд его стал пустым и устремлённым в какую-то страшную даль. Слова Хартли, как отравленные иглы, впились в самое сердце его старых ран. «Твоя жена сдохлаот того, что не выдержала жить с таким ничтожеством». «Ты утопишь в выпивке и себя, и свою жалкую дочурку». Они нашли самое уязвимое место в его душе — место, где жили призрак Марты, его жены, и вечный страх за будущее Ингрид. И теперь, обнимая двух плачущих девочек, Боб Грей чувствовал, как внутри него что-то надламывается. Трещина, прошедшая по его сердцу в день смерти жены, вдруг расширилась, грозя поглотить всё то тёплое и светлое, что дали ему эти две хрупкие девочки. Он держал их — своё новое, хрупкое счастье, — но сам чувствовал, как ледяная пустота подбирается к его душе всё ближе.