Часть 11. Сюрприз.
30 декабря 2025 г., 18:00
Боб бережно принёс Ребби в их вагончик, устроив её в своём большом, пропахшем табаком и кожей кресле. Девочка, обессиленная слезами и страхом, казалась совсем крошечной и хрупкой. Ингрид тут же бросилась к шкафчику и достала оттуда баночку с простой, но действенной мазью от ушибов, которую Боб всегда держал под рукой после рискованных трюков.
— Дай сюда, тыковка, — тихо сказал Боб, принимая баночку.
Он опустился на колени перед креслом, набрал на палец прохладную, пахнущую травами мазь и начал с бесконечной осторожностью наносить её на распухшую, пунцовую щеку Ребби. Каждое его прикосновение было невесомым, как дуновение.
—Вот так… ничего страшного… всего лишь маленькая царапинка для такой храброй девочки, — бормотал он, и его бархатный голос снова стал тем успокаивающим лекарством, которое она знала. — Сейчас всё пройдёт. Видишь?
Он провёл большими пальцами от уголков её губ вверх, к скулам, будто вырисовывая на её лице улыбку.
—Вот здесь должны быть ямочки. На своём месте. А вот тут, — он легко, по-отечески щёлкнул её по кончику носа, — должен быть весёлый любопытный носик. Так-то лучше.
Ребби, сквозь остаточные всхлипы, неожиданно хихикнула. Этот нелепый, нежный жест пробился сквозь пелену ужаса. Она снова потянулась к нему, обвивая его шею, и прижалась разгорячённой щекой к вороту его простой, пахнущей мылом и им самим рубахи.
—Спасибо, — прошептала она, шмыгнув носом, и закрыла глаза, наконец чувствуя себя в полной безопасности.
Боб с грустной улыбкой погладил её по макушке, а затем по спине, как бы укачивая.
—Отдыхай, мышонок. Всё хорошо.
Он поднялся с колен, и в его движениях вдруг появилась какая-то отстранённая тяжесть.
—А я ненадолго отойду. Тыковка, — он обнял за плечи подбежавшую Ингрид, прижимая её к себе на мгновение. — Оставляю тебя за старшую. Присмотри за нашим мышонком.
Он потрепал её по волосам, бросил последний, тёплый, но какой-то далёкий взгляд на девочек и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.
Ингрид тут же присела на подлокотник кресла, обняв Ребби за плечи.
—Как ты? — спросила она тихо.
—С вами… с тобой и с Бобом… мне всегда спокойно и хорошо, — искренне ответила Ребби, чувствуя, как от этих слов сама начинает в них верить.
— Она больше никогда тебя не тронет! — с внезапной свирепостью заявила Ингрид. — Никогда! А если посмеет… — она вскочила и принялась с комичной серьёзностью изображать, как даст отпор: топая ножкой, сжимая кулачки и строя грозные рожицы. — Я ей покажу! Вот так! И так!
Ребекка не могла сдержать смех, наблюдая за её пантомимой. Смех был ещё немного дрожащим, но настоящим. Ингрид, увидев, что подруга развеселилась, успокоилась и сама. Но её лицо вдруг снова стало серьёзным. Она опустила голову.
—Она… та женщина… она много гадостей сказала папе. Особенно про маму. Теперь он… он снова грустит.
Ребби поднялась с кресла и подошла к подруге, взяв её руки в свои, ещё липкие от остатков мази.
—Всё, что она сказала — неправда. Она просто злая и одинокая. У неё нет семьи. А у Боба… у нас… она есть. Вот она и пытается уколоть, чтобы самой не так было больно. — Ребби говорила с убеждённостью, которой не чувствовала ещё пару недель назад. Она верила в эти слова. — А наше будущее… оно будет большим и ярким. Ты же скоро дебютируешь! Нельзя унывать перед таким событием!
Ингрид посмотрела на неё и искренне улыбнулась, в глазах её снова вспыхнул огонёк.
—Ты права. Мы — семья.
—Давай сделаем ему сюрприз! — воодушевилась Ребби. — Приготовим самый лучший ужин. Чтобы он вернулся, а у нас тут… праздник!
Идея увлекла их с головой. Они принялись за дело с азартом, который на время прогнал все тени. Картошка чистилась с комичной серьёзностью, консервированная тушёнка из запасов Боба превращалась в «пир горой», а из последней горсти муки и яйца они намучились, но испекли лепёшки, больше похожие на странные континенты, но зато сделанные с любовью. Весь процесс сопровождался смехом, поддразниваниями и надеждой. Они накрыли их маленький стол, застелили его чистой, хоть и старой скатертью, поставили в центр жестяную кружку с полевыми цветами вместо вазы и зажгли керосиновую лампу, создав уютный, тёплый островок света.
И стали ждать.
Сначала с терпением. Потом с лёгким беспокойством. Солнце склонилось за холмы, окрасив небо в багровые и лиловые тона. Ужин остыл, но девочки не притронулись к еде — они ждали его.
—Может, у папы дела с Сантини? — предположила Ингрид, но в её голосе уже слышалась тревога.
—Наверняка, — поспешила согласиться Ребби, стараясь звучать уверенно. — Он же сказал, что берёт всё на себя.
Но когда за окном окончательно стемнело, а из-за двери не доносилось ни звука, беспокойство стало холодным и липким, как осенняя грязь. Они сидели, прижавшись друг к другу на одной табуретке, и смотрели на остывший, никем не тронутый ужин — символ их заботы, который теперь казался ненужным.
И тут послышались шаги. Но не те, твёрдые, хоть и усталые шаги Боба. Эти были тяжёлыми, заплетающимися, неровными. Они шаркали и спотыкались о деревянный настил.
Дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену.
В проёме, едва держась на ногах, стоял Боб Грей. Но это был не их Боб. Это была его разбитая, пьяная тень. От него волнами несло резким, тошнотворным запахом дешёвого виски. Его рубаха была расстёгнута, волосы в беспорядке, а лицо… Лицо было серым, обвисшим, с пустыми, мутными глазами, в которых не осталось ни доброты, ни печали — только чёрная, бездонная дыра отчаяния. Алкоголь не притупил боль, вырванную словами Хартли. Он лишь обнажил её, сделал острой и неконтролируемой.
— Папочка?.. — испуганно прошептала Ингрид, вжимаясь в Ребби.
Боб не ответил. Он словно не видел их. Его взгляд скользнул по столу, по цветам, по тарелкам с их старательным, но неумелым ужином. И в его глазах вспыхнула не просто злость, а какое-то дикое, саморазрушительное бешенство. Это была ярость, направленная на себя, на мир, на несправедливость судьбы, но выплеснувшаяся наружу.
— Зачем?.. — хрипло пробормотал он. — Всё равно… всё к чёрту…
Он сделал неверный шаг вперёд, его рука бессильно взмахнула и накрыла край скатерти. А потом, с рычащим, нечеловеческим звуком, он рванул на себя.
Тарелка с лепёшками взлетела в воздух и разбилась о стену. Кастрюлька с тушёнкой грохнулась на пол, разбрызгивая содержимое. Стакан с водой разлетелся вдребезги. Скромный букет полег на бок, рассыпая лепестки. Всё, что они с такой любовью и надеждой готовили, было уничтожено в одну секунду.
Девочки вскрикнули в унисон, отпрянув к дальней стене, прижимаясь друг к другу в ужасе.
—Папа, пожалуйста, не надо! — закричала Ингрид, и слёзы ручьями потекли по её лицу. — Это мы… мы для тебя готовили!
Но Боб, казалось, не слышал. Он тяжело дышал, смотря на содеянное, и в его глазах мелькнуло что-то вроде недоумения, будто он сам не понимал, что только что сделал. Он шатался посреди разгрома, этого грустного, жалкого символа его собственного падения, и поднял руку, словно собираясь смахнуть со стола последнюю, уцелевшую кружку.
В этот миг из темноты за дверью стремительно шагнула чья-то тень. Твёрдая, уверенная рука схватила Боба за поднятое плечо, резко оттягивая его назад от стола и от девочек.
