A Smile and a Ribbon

Боб обернулся к тому, кто оттянул его назад. Масляный свет лампы выхватил из темноты знакомое лицо. Это был Джим, карнавальный зазывала — мужчина лет пятидесяти, с пышными, седеющими усами и длинными, вечно спутанными волосами, выбивавшимися из-под потрёпанного цилиндра, сдвинутого на лоб. Его пестрый жилет был расстегнут поверх мятой рубахи. Услышав детские крики, он бросил свои фокусы с приманкой толпы и поспешил узнать причину. И крики эти, увы, доносились из вагона Боба Грея. — Всё, Боб, хватит, — проговорил Джим твердо, без осуждения, но и без снисхождения. — Ты пугаешь девочек. Иди проспись. Боб, опьяненный горем и алкоголем, попытался с силой вырваться. Его мутные глаза сверкнули злобой. —Не смей… мне указывать… — прохрипел он, сбрасывая руку Джима и разворачиваясь, будто собираясь наброситься. Но Джим не был из тех, кого легко запугать. Он видел на своём веку всякое. Его рука, сильная от постоянной работы с тяжелыми флагами и штангами, мелькнула в воздухе. Раздался звонкий, смачный шлепок по одной щеке Боба. Не дав тому опомниться, зазывала наотмашь треснул его и по второй. —Я сказал — хватит! — его голос прогремел, как барабан. — Очнись! Посмотри на них! Девочки снова вскрикнули, прижавшись друг к другу. Джим обернулся к ним, и его суровое выражение смягчилось. —Девочки, выйдите. Подышите воздухом. Я приведу его в разумение. Ребби не нужно было повторять дважды. Страх и желание защитить Ингрид заставили её действовать. Она схватила рыдающую подругу за руку и, почти не глядя под ноги, вытащила её на улицу, прочь от этого кошмара. Ночная прохлада Дерри ударила им в лица, заставляя вздрогнуть. Воздух был чистым, пахнущим сосной и влажной землей, но он не мог смыть запах виски и страха. Ингрид, вся сотрясаясь от рыданий, уткнулась лицом в плечо Ребби. Та обняла её, гладя по спине, и сама шептала успокаивающие слова, хотя её собственное тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью. Из приоткрытой двери вагончика доносились приглушённые, но резкие звуки: низкий, настойчивый голос Джима и хриплые, отрывистые выкрики Боба, в которых уже не было ярости, а лишь бессильное отчаяние. Ребекка, стараясь отвлечь себя и Ингрид, глубоко выдохнула и подняла глаза к тёмному небу. Её взгляд скользнул по силуэтам спящих вагончиков, по тёмной громаде шатров и остановился… на дальнем заборе, отмечавшем границу карнавала с лесом. Там, в глубокой тени, стояла одинокая, невысокая фигура. По очертаниям — мальчик. Он стоял совершенно неподвижно, сливаясь с темнотой, но сама его поза, неестественно замершая, бросалась в глаза. Ребби не видела его лица, но кожей почувствовала его взгляд. Пристальный, неотрывный, тяжёлый. Он был направлен прямо на них. По её спине расползлась ледяная, инстинктивная тревога, переходящая в смутный, первобытный страх. Что-то в этой фигуре было… неправильным. — Эй! — хотела было крикнуть Ребекка, но голос застрял в горле. В этот момент из вагончика раздался особенно громкий стук, и голос Джима стал повелительным. Ребби инстинктивно отвернулась, вжавшись в Ингрид. А когда через пару секунд, преодолев страх, она снова посмотрела на забор — фигура исчезла. Будто её и не было. Не было ни шороха, ни шагов. Только пустая, чёрная прореха в ночи. Плечи девочки передёрнулись от озноба. Но Ингрид всхлипнула у неё на плече, и Ребби вернула всё своё внимание к подруге, к тёплому, реальному, живому существу рядом. Спустя какое-то время, которое показалось вечностью, дверь вагончика скрипнула, и на ступеньки тяжело ступил Джим. Он выглядел усталым и раздражённым. Увидев девочек, сидящих в обнимку на скамейке, он подошёл и остановился перед ними, зажигая потрёпанную папиросу. —Уснул, — коротко бросил он, выдыхая дым. — Но ночью ему может стать плохо. Понадобится помощь. Так что будьте наготове. — Он помолчал, глядя куда-то в сторону. — Чёрт возьми, Боб… снова подставился перед собственной же кровинкой. Бросив на прощание кивок, он неловко, слегка прихрамывая, ушёл в темноту, бормоча что-то себе под нос о глупости и выпивке. Девочки, осторожно, как мышки, вернулись в вагончик. Боб лежал на своей узкой кровати, тяжело дыша, с лицом, обращённым к стене. От него по-прежнему пахло перегаром, но теперь это был запах бессилия, а не ярости. Они молча, стараясь не шуметь, принялись за уборку. Собрали осколки, вытерли тушёнку, подняли смятый букет. Каждое движение было тихим, почти ритуальным. Как и предсказывал Джим, ночью Бобу стало плохо. Его тело содрогнулось, он застонал и, едва успев повернуться, начал мучительно рвать в подставленный Ингрид жестяной тазик. Ингрид, с бледным, но решительным лицом, держала его за плечо, а после аккуратно вытирала его бледные, влажные губы чистой тряпочкой. Ребби сидела у изголовья, не зная, как ещё помочь. Она просто гладила его по голове, по редким, тёмным волосам на лысеющей макушке, шепча: «Всё хорошо, Боб, всё пройдёт». Потом его сон стал беспокойным. Он метался по подушке, его веки дёргались, а из груди вырывались обрывки слов, имён. —Марта… прости… — хрипел он. — Мама… папа… Ингрид… не уходи… Ребби… где Ребби?.. Девочки тут же оказывались рядом, каждая со своей стороны кровати. Ингрид бережно сжимала его горячую, потную руку в своих ладонях. А Ребби, видя, что ни слова, ни прикосновения не помогают, вдруг вспомнила. Вспомнила песню, которую пела её мама в особенно трудные ночи, когда тоска по дому или страх перед завтрашним днём не давали спать. Она начала петь. Сначала тихо, неуверенно, но потом голос окреп, наполняясь той самой надеждой, которой сейчас так не хватало им всем. I close my eyes and I can see A world that's waiting up for me That I call my own…* Её чистый, детский голос плыл в затхлом воздухе вагончика, омывая боль и стыд. Она пела о мире, который можно создать самому, о миллионе снов, которые сильнее любой тьмы. Она пела, глядя на измождённое лицо Боба. И случилось чудо. Его дыхание стало ровнее. Морщины на лбу разгладились. Он перестал метаться и глубоко, почти спокойно, вздохнул. Песня, как колыбельная, укачала его демонов. Так и провели они всю ночь — на страже у его постели. Когда уверенность, что худшее позади, наконец пришла, силы оставили их. Они не пошли на свои спальные места. Просто опустились на пол, у изголовья его кровати, и, прижавшись друг к другу для тепла и утешения, уснули прямо там, в обнимку, под звук его тяжёлого, но уже не мучительного, дыхания. На полу, рядом с их сплетёнными руками, лежал тот самый смятый полевой цветок, который Ингрид осторожно подняла и положила рядом, как талисман. Ночь была долгой и тяжёлой, но они пережили её. Вместе.