A Smile and a Ribbon

Эта же ночь в Дерри была безлунной и неестественно тихой, как будто кто-то вынул из мира все звуки и заменил их густым, тяжёлым мраком. Миссис Хартли, Сьюзен для редких давно забытых друзей, не могла уснуть. Ярость, унижение и страх за своё пошатнувшееся положение клокотали в ней, как кипящее масло. Она сидела в своём стерильном вагончике, сжимая в белых от злости пальцах хрустальный бокал с дорогим бренди. Проклятый клоун. Проклятая девчонка. Проклятые Сантини. Всё её идеально выстроенное будущее рушилось, и единственным утешением была мысль о том, как она ещё отомстит, как унизит их всех. И тут, сквозь шум в ушах, она уловила другой звук. Детский плач. Жалобный, заблудившийся, до мурашек настоящий. Он доносился откуда-то с самой окраины карнавала, со стороны того самого старого леса, что подступал к Дерри тёмной стеной. Хартли нахмурилась. Идиотизм. Кому там плакать в такой час? Но плач не умолкал. Он был настойчивым, пронзительным, полным леденящего душу отчаяния. В нём слышалось: «Мама… где мама?.. Помогите…». Раздражённо цокнув языком, она накинула на плечи дорогой кашемировый плед и вышла. Воздух укутал её ледяным, влажным саваном. Плач вёл её, как сирена, мимо спящих вагончиков, мимо тёмных, будто вымерших шатров, к самому краю, где забор из жердей обозначал границу с лесной чащобой. — Кто там?! — резко, властно окликнула она, останавливаясь. Её голос потонул в темноте без эха. — Выйди немедленно! Тебя выпорют за такие глупые шутки! Плач оборвался. Наступила тишина, такая густая, что в ушах зазвенело. И тогда из-за корявого ствола старой, полузасохшей сосны показалась маленькая фигурка. Девочка. Лет пяти-шести. Она стояла спиной, в белом, жутко чистым в этой грязи и темноте, платьице. Её светлые волосы казались неестественно блестящими. — Девочка! — крикнула Хартли, делая шаг вперёд, за ограду. Её туфли увязли в сырой хвое. — Иди сюда! Девочка медленно, с механической, кукольной плавностью, начала поворачиваться. И когда её лицо оказалось в пол-оборота, миссис Хартли увидела, что левая половина его… отсутствует. Там, где должны быть щека, глаз и ухо, зияла тёмная, мокрая впадина, из которой что-то медленно сочилось, чернее крови. Правая же половина лица была прекрасна и неподвижна, как у фарфоровой куклы. — Поиграй со мной, тётя Сьюзи, — прозвучал детский голосок. Но исходил он не из уцелевшего рта, а из самой темноты леса, отовсюду сразу. Хартли отшатнулась, спина её ударилась о грубый ствол сосны. «Галлюцинация, — прошептала она, чувствуя, как холодный пот стекает по позвоночнику. — От нервов… от этого дрянного бренди…» Но «девочка» сделала шаг вперёд. И её тело начало перетекать. Кости хрустели с таким звуком, будто ломали сырые палки. Платье слилось с кожей, превратившись во что-то жилистое и тёмное. На месте ребёнка теперь стояло существо на несоразмерно длинных, костлявых конечностях, сгорбленное, с вывернутыми назад коленями. С той половины лица, что осталась, теперь свисали клочья кожи, обнажая челюсть с мелкими, острыми, как иглы дикобраза, зубами. — Ты плохая тётя, Сьюзи, — просипело существо, и теперь в его голосе звучали нотки её собственной, недавней ярости. — Очень плохая. Ты бросаешь детей, когда они становятся неудобными. Хартли вскрикнула и бросилась бежать обратно, к огням карнавала. Но тропинка исчезла. Деревья сдвинулись, сплетаясь в непроходимую живую изгородь, ветви хлестали её по лицу, царапая до крови. Она металась, её плед зацепился за сук и остался висеть, как жуткий флаг. — Куда ты, Сьюзен? — раздался новый голос. Низкий, бархатный, сладкий до тошноты. Из-за дерева вышел мужчина в безупречном костюме прошлого века. Это был образ её отца, богатого промышленника, который всегда смотрел на неё с холодным разочарованием. Но его элегантность была бутафорской. Под тонкой кожей на щеках что-то шевелилось, будто ползали черви. А когда он улыбнулся, его губы разорвались до ушей, обнажив ряды крошечных, острых, как бритва, зубов, и хлынул поток чёрной, дурно пахнущей жидкости.— Ты всегда была неудачницей. Не оправдала вложений. Пора списать тебя в убыток. Оно не просто являлось. Оно плескалось в её страхах, как в тёплой ванне. Оно выуживало из памяти самые унизительные, самые болезненные моменты и материализовывало их. Перед ней проносились видения: артисты, которых она сломала и вышвырнула, — они были живыми, но их тела были искорёжены, как после падения с большой высоты, и они ползли к ней, хватая её за лодыжки окровавленными культями. Банкиры, отказавшие в кредите, — их лица были пустыми масками, из глазниц и ртов сыпались золотые монеты, которые раскалялись и жгли её кожу при прикосновении. — Отстань от меня! — завыла она, падая на колени в грязь, чувствуя, как что-то холодное и склизкое ползёт у неё под юбкой. — Я всё отдам! Деньги! Всё, что есть! Возьми! Тварь, бывшая её отцом, рассмеялась — звук был похож на бьющееся стекло. Оно махнуло рукой, и из тени вышла новая фигура. Это была Ребекка Миллс. Но неживая. Это была её кукла, та самая, с бирюзовыми прядями. Только теперь кукла была сделана из воска, и он таял. Цветные пряди сползали вниз вместе с каплями воска, обнажая череп. Глаза куклы были живыми и полными такого леденящего ужаса, что Хартли захотелось вырвать их себе. — Ты хотела отрезать мне волосы, тётя Сьюзи? — прошептала кукла, и её рот растянулся в невозможной, болезненной улыбке. — Давай я покажу тебе, как это делается. Кукла поднесла свои восковые руки к собственной голове и вцепилась в волосы. С мокрым, чавкающим звуком она сорвала с черепа кожу головы вместе с прядями и швырнула этот окровавленный клок в лицо Хартли. Та закричала, сдирая с себя тёплую, липкую массу. Видение куклы расплылось и испарилось. А из клубка тьмы перед ней выросло Нечто. Оно не имело постоянной формы. Это была пульсирующая, зыбкая масса, в которой мелькали обрывки всех только что виденных кошмаров: игольчатые зубы, вывернутые суставы, пустые глазницы, струящийся воск. В центре этой массы на миг проступило нечто, напоминающее гигантского, бледного паука с бесчисленным количеством ног, каждая из которых заканчивалась крошечной, плачущей детской рукой. — Сьюзи, Сьюзи, — зажурчало множество голосов — детских, старческих, мужских, женских. — Ты так любишь контролировать. Любишь, когда другие летают по твоей указке… и падают. Существо вздыбилось. Его форма вытянулась, и оно оторвалось от земли, зависнув среди деревьев. Оно не летало — оно парило, как масляное пятно на воде, неестественно и пугающе. — Смотри, Сьюзи, — запело оно, и в его голосе теперь была чистая, недетская жестокость. — Мы все здесь летаем. Из-под листвы, из тени стволов, начали подниматься другие фигуры — все те призраки и кошмары, что только что преследовали её. Её отец с разорванной пастью, искалеченные артисты, банкиры с дождём из раскалённого золота. Они отрывались от земли и начинали медленно кружить вокруг неё, образуя воронку из парящего безумия. Они смеялись, плакали, выли — какофония звуков сводила с ума. — И ты тоже полетишь, Сьюзи, — прошипело центральное Существо, подплывая к ней так близко, что она увидела в его мельтешащей форме отражение своего собственного, искажённого ужасом лица. — Навсегда. Но сначала… поплаваем. Щупальцевидный отросток, холодный и влажный, как внутренности только что пойманной рыбы, обвил её лодыжку и дёрнул. Она упала на спину. Другое «щупальце», усеянное крошечными, вращающимися зубчиками, как у пилы, обвило её руку. Оно не резало. Оно сверлило. Медленно, с наслаждением, вгрызаясь в плоть. Боль была острой, невыносимой, но парадоксально холодной. Теплая кровь хлынула ручьём, пропитывая землю и её одежду. — Нет! Пожалуйста! — она захлёбывалась собственными воплями и кровью, стекавшей с разбитой губы, которую она прикусила при падении. — Лети! — проревело Существо, и его форма на миг стала чёткой — это был огромный, бледный паук, но вместо головы у него был гигантский, пульсирующий шар, в котором мигали, как светлячки, глаза всех её жертв. Её тело, окровавленное и измотанное, снова оторвалось от земли. Её подняли в центр этого безумного хоровода. Она висела в воздухе, как тряпичная кукла, чувствуя, как из ран сочится жизнь. Существо подплыло к её лицу. Из его мельтешащей массы выдвинулось нечто вроде лица — просто дыра, окружённая рядами зубов. — До свидания, тётя Сьюзи, — прошептало оно ласково, детским голоском Ребекки. И затем дыра раскрылась. Не чтобы укусить. Чтобы проглотить. Не с треском, а с тихим, влажным, всепоглощающим хлюпом. Миссис Хартли не успела издать ещё один крик. Её мир сузился до темноты, давления и звука хруста своих же костей, перемалываемых в самой гуще этого древнего, ненасытного зла. Ночную тишь леса, спавшего на краю Дерри, пронзил один-единственный, финальный, нечеловечески истошный женский крик. Он был полным — в нём был и ужас, и боль, и последнее осознание полной, абсолютной беспомощности. Он оборвался так резко, словно гигантские ножницы перерезали горло самой ночи. Наступила тишина. Ещё более глубокая, насыщенная. Воздух над поляной, где только что кружил кошмар, слегка дрожал, как над раскалённым асфальтом. На сырой хвое, пропитанной тёмной, почти чёрной кровью, лежал единственный свидетель — порванный кашемировый плед с монограммой «S.H.». Лёгкий ветерок с сосны донёс до спящего карнавала сладковатый, едва уловимый запах свежей крови, смешанный с запахом далёкой, непонятной грозы. А в самой глубине леса, в чёрных водах ручья, на миг отразилось и тут же расплылось что-то огромное, бледное и довольное, прежде чем скрыться в подземных туннелях, унося с собой новую, сочную добычу и свежий, взрослый, отравленный амбициями страх.