A Smile and a Ribbon

Утро вломилось в вагончик сквозь щели ставней колючими лучами пыльного солнца. Боб Грей открыл глаза с трудом, будто веки были из свинца. Голова гудела нещадной, пульсирующей болью, каждый удар сердца отдавался в висках раскалённым молотом. Тело было ватным, непослушным, будто его всю ночь молотили вальцами. Он на миг снова закрыл глаза, сжал пальцами переносицу и сделал глубокий, дрожащий вдох, чтобы подавить подкатывающий к горлу приступ тошноты. Во рту стоял вкус медной монеты и гниющей ваты. Он медленно повернулся на бок, и его взгляд упал на пол у подножья кровати. Там, свернувшись калачиком на сброшенном на пол одеяле, спали две девочки. Одна – с тёмными, растрёпанными волосами, вторая – со светлыми, в которых даже сейчас виднелись блёклые бирюзовые пряди. Они спали, прижавшись друг к другу для тепла, их лица были бледными и усталыми даже во сне. «Ингрид… Ребби… что за…» — пронеслось в его путаной голове, обрывок мысли, не способной сложиться в целое. Он попытался приподняться на локте, но из его груди вырвался лишь низкий, болезненный стон. Этого хватило. Девочки вздрогнули, как от удара тока, и их глаза распахнулись одновременно. Сон, в котором они пребывали, был чутким, настороженным. —Папочка! — вскрикнула Ингрид, моментально вскочив на колени и хватая его дрожащую руку. — Ты проснулся! Тебе плохо? Голова болит? —Я принесу воды! — Ребекка, не теряя ни секунды, сорвалась с места и побежала к кувшину. Ингрид тем временем, с материнской для её возраста серьёзностью, подсунула руку ему под спину и помогла ему сесть. Его руки дрожали так, что он едва мог их контролировать. Вернувшаяся Ребби присела рядом и осторожно придержала кружку с прохладной водой, пока Боб судорожно, большими глотками пил, вода стекала по его подбородку на рубаху. Опустошив кружку, он откинулся на подушку, снова закрыв глаза, пытаясь собрать в кучу разрозненные осколки сознания. — Что вы… — его голос был хриплым, рваным. — Что вы делали на полу? Почему не в своих постелях? Девочки переглянулись. В их взгляде было не упрёк, а тревожная забота. — Мы… мы ухаживали за вами, — начала тихо Ребекка. — Ночью тебе было очень плохо, — добавила Ингрид, её пальцы нервно теребили край одеяла. — Ты… тебя рвало. Мы подавали тазик, вытирали… Потом ты стал звать… маму, бабушку с дедушкой, нас… А ещё… Джиму кое-как удалось тебя уложить, — осторожно вставила она. Боб медленно открыл глаза. — Джим… был здесь? — он прохрипел, и в его глазах мелькнула смутная, стыдливая догадка. Девочки кивнули в унисон. — Ты… ничего не помнишь, папа? — спросила Ингрид, и в её голосе прозвучала жалость, от которой у Боба сжалось сердце. Он снова прикрыл глаза, пытаясь пробиться сквозь белую, пульсирующую пелену в голове. Ничего. Потом… обрывки. Накрытый стол. Маленькая вазочка с цветами. Его собственная рука, протягивающаяся… не для того, чтобы взять хлеб, а чтобы ухватить край скатерти. Звон падающей посуды. Грохот. И… вскрики. Детские, испуганные, полные ужаса. Две маленькие фигурки, прижавшиеся к стене. А потом… резкая боль в щеке. И ещё одна. И низкий, гневный голос Джима: «Я сказал — хватит!» «Господи…» — вырвался у Боба сдавленный, полный отчаяния стон. Он открыл глаза, и в них стоял такой ужас и стыд, что девочки невольно отпрянули. — «Что… что я наделал…» Слёзы, горячие и солёные, выступили на его глазах и покатились по щекам, оставляя блестящие дорожки на серой, небритой коже. —Простите… — прошептал он, его голос сломался. — Простите меня, мои девочки. За то, что вы видели… это. За то, что я… что я напугал вас. За то, что разрушил ваш ужин… вашу заботу. Я… я не человек, я… Он говорил, срываясь, его ссутуленные плечи подрагивали от едва сдерживаемых рыданий. —Эти слова… слова той женщины… они как ножом по старому шраму. По шраму, который оставили Марта, мама, папа… Я думал, немного виски… просто заглушит на время. Заставит забыть. Но я не рассчитал. Боль не ушла. Она стала… ядовитой. И вылилась на вас. Самых дорогих. Я… я не знаю, как жить с этой дырой внутри. И от этого становится ещё страшнее. Страшно, что и вас затянет в эту чёрную пустоту. — Папочка, всё хорошо, не плачь, — захныкала Ингрид, сама не в силах сдержать слёзы. Она прижалась к нему, обвивая его шею тонкими ручками. — Мы с тобой. Ребби сидела прямо, её детское лицо было не по годам серьёзным. Она смотрела на Боба своими большими, серо-голубыми глазами, в которых читалась недетская мудрость, оплаченная болью. —Вы не виноваты, — сказала она чётко. — Каждый борется с горем, как умеет. Я… после смерти мамы с папой, я спасалась в тренировках. Пока мои мышцы не горели, я не чувствовала, как болит внутри. Это был мой способ. Но я поняла, что боль нельзя просто заглушить. Её нужно… переплавить. Как вы меня учили. Она взяла его большую, всё ещё дрожащую руку в свои маленькие ладони и крепко сжала. —Искать утешение в бутылке… это неправильно. Это не лекарство. Это… яд. Медленный. Он не лечит боль. Он разрушает всё вокруг. И того, кто пьёт, в первую очередь. Она подняла на него взгляд, и в нём не было осуждения. Только любовь и твёрдая уверенность. —У вас есть мы. Ваша семья. — И тут она произнесла слово, от которого у Боба перехватило дыхание. — Папа. Вместе мы справимся. Со всеми невзгодами. Мы сильные. Потому что мы вместе. Ингрид, вытирая слёзы, кивнула, её лицо просияло сквозь печаль. — Да, папа! Помнишь, ты сам говорил? Улыбка сквозь трудности — это наша суперсила! И тогда они, как по команде, сделали нечто удивительное. Каждая с своей стороны кровати, они подняли руки и осторожно, нежно, провели указательными пальчиками от уголков его губ вверх, к скулам. Точь-в-точь как те самые красные полосы грима Пеннивайза. А потом, синхронно, наклонились и громко, по-детски чмокнули его в щеки — Ингрид в правую, Ребби — в левую. Этот нелепый, трогательный, абсолютно искренний жест пробил плотину. Боб сначала фыркнул, потом хохотнул — тихим, надтреснутым, но настоящим смехом, в котором растворилась часть тяжёлого груза. А потом его смех перешёл в новые слёзы, но теперь это были слёзы облегчения, благодарности и той самой, хрупкой, но нерушимой надежды. Он распахнул руки и притянул обеих девочек к себе, крепко, крепко обняв, чувствуя, как их маленькие, тёплые тела прижимаются к нему, заполняя ту самую леденящую пустоту. —Семья, — прошептал он в их волосы, и это слово звучало как клятва, как мантра, как самое твёрдое основание в шатком мире. — Моя семья.