A Smile and a Ribbon

Весть расползалась по карнавалу быстрее, чем утренний туман, тая под лучами солнца. К полудню о ней шептались уже на каждом углу. Боб Грей, наконец оклемавшийся, вышел из вагончика, жадно втягивая свежий воздух, пытаясь смыть с себя остатки вчерашнего позора и боли. Он закурил, прислонившись к косяку, и наблюдал, как карнавал просыпается с каким-то непривычным, настороженным гулким шёпотом вместо привычной суеты. Не успел он сделать и трёх затяжек, как тяжёлая рука грубо хлопнула его по спине, заставив кашлянуть. — Ну что, безобразник, ожил? — пробасил знакомый голос. Джим стоял рядом, его цилиндр был по-прежнему сдвинут набекрень, но во взгляде не было привычной балагурской усмешки. — Выпил с горя, да так, что своих же детей перепугал до полусмерти. Молодец, нечего сказать. Боб раздражённо промычал, чувствуя, как жгучий стыд снова подкатывает к горлу. Возражать не стал. Не за что было зацепиться. — Дай-ка закурить, — Джим выдернул у него из пальцев почти докуренную папиросу, сделал глубокую затяжку и выдохнул дым струйкой в тихий воздух. — Ладно, проехали. Дело не в том. Слыхал новость? Боб нахмурился, покачивая головой. — Хозяйка твоей англичанки… миссис Хартли. Исчезла. Без вести. Удивление на лице Боба было искренним. Он выпрямился. — Что? Как? — Да так, — Джим пожал плечами. — Утром её люди обнаружили вагончик нараспашку, огонь в лампе догорел, на столе бутылка дорогого бренди полупустая. Следы от вагончика вели к забору, а оттуда — прямиком в лес. Организовали поиски, ничего… кроме вот этого. — Он мрачно выдохнул дым. — Нашли в чаще её плед. Кашемировый, с монограммой. Весь в клочьях и… в крови. Волки, что ли. Их в этом году, говорят, много развелось, голодных. Боб слушал, и внутри у него всё холодело. Не от жалости к Хартли, а от леденящего предчувствия чего-то неправильного, чужеродного. — И… больше ничего? Ни следов борьбы? Ни… тела? — Ничего. Только плед. И ни капли крови вокруг, ни волчьих следов. Чисто, будто его туда бросили специально. — Джим прищурился. — А знаешь, что самое забавное? Некоторые из её свиты тебя сразу в умы поставили. Видели, как ты врывался к ней вчера, слышали крики, ругань. Потом она вылетела, а ты — с девочками. Ну и нарисовали картину: мол, клоун-пропойца жестоко отомстил за свою любимицу. — Они в своём уме?! — прошипел Боб, и его голос дрогнул от возмущения. — Я пальцем её не тронул! Только руку отвел, когда она… — он запнулся, не желая при девочках даже в мыслях произносить, что та собиралась сделать. — Я её даже не толкал! — Знаю, знаю, не кипятись, — Джим махнул рукой, докуривая папиросу до фильтра. — Наши парни всё порешали. Братья Сантини сказали, что ты был у них в конторе как раз вечером… ну, в то самое время, когда всё могло случиться. Долго, мол, совещались по поводу контракта девочки. Так что ты вне подозрений. Официальная версия — перепила, понесло её в лес по нужде или чёрт знает почему, а там волки… хоть и странно это всё. Он бросил окурок, раздавил его каблуком и, кивнув Бобу на прощание, побрёл прочь, бормоча что-то себе под нос о дурости пьяных и коварстве лесной чащобы. Боб простоял ещё несколько минут, вглядываясь в линию тёмного леса на горизонте. Чувство неправильности не отпускало. Волки… не оставляют так чисто. И плед… Он содрогнулся и, выбросив свою собственную папиросу, решительно направился обратно в вагончик. Девочки сидели за столом, доедая скромный завтрак. Увидев его серьёзное лицо, они замерли. — Девочки, подойдите. Нужно поговорить. Они молча встали и подошли. Боб сел на табурет, чтобы быть с ними на одном уровне, и взял их руки в свои. Он на миг задумался, как подобрать слова, чтобы не напугать, но и донести серьёзность. — В карнавале… случилось несчастье. Миссис Хартли. Она исчезла прошлой ночью. В лесу нашли её вещи… в крови. Скорее всего, на неё напали волки. Спасти её, видимо, не удалось. Ребекка резко вдохнула, её глаза округлились от испуга. Ингрид же сначала нахмурилась, а потом довольно хмыкнула: — Так ей и надо! — Ингрид! — голос Боба прозвучал резко, как хлопок. Он никогда так строго не говорил с дочерью. — Замолчи. Сейчас же. Ингрид от неожиданности отпрянула, её губы дрогнули. — Но папа, она была ужасной! Она обижала Ребби, хотела её… — Я знаю, что она сделала! — перебил Боб, но тут же смягчил тон, видя, как у дочери наворачиваются слёзы. — Но она была человеком. Пусть злым, жестоким, но человеком. Никто не заслуживает такой… тёмной, страшной участи. Потерять жизнь в лесу, в одиночестве, в ужасе. Понимаешь? Никто. И я не хочу больше слышать от тебя таких слов. Никогда. Ингрид понурила голову, её щёки горели от стыда и обиды. — Прости, папа, — прошептала она. — Всё хорошо, тыковка, — Боб сжал её руку, затем руку Ребби. — Просто помни об этом. Тем временем в голове Ребби проносился вихрь мыслей. Волки? Но Дерри не так уж глубоко в лесах… Разве они подходят так близко? Перед её мысленным взором встала миссис Хартли — не яростная фурия с ножницами, а испуганная, одинокая женщина, которую что-то заманило в ночную чащу. Ей стало её... жалко. Да, та причинила ей боль, унизила, напугала. Но мысль о том, что она могла умереть в темноте, крича от ужаса, без единого друга рядом, была невыносимо страшной и печальной. Смерть родителей была несчастным случаем, трагедией профессии. Это же… это было чем-то иным. Зловещим. — Папа, — тихо начала Ребби, привлекая его внимание. — А что, если… это не волки? Боб взглянул на неё, и в его глазах мелькнуло то же самое опасение. — Не знаю, мышонок. Лес — место тёмное и полное неожиданностей. Поэтому, — он наклонился к ним, и его голос стал тихим, но непререкаемым, — я беру с вас обещание. Твёрдое, как сталь. Никогда, слышите, никогда не подходить к тому лесу. Особенно вечером, ночью, на рассвете. Даже днём — только если я буду с вами, и то не дальше опушки. Карнавал — наша территория. Лес — нет. Там живут свои законы, и они не для людей. Обещайте мне. Он смотрел на них по очереди, и в его голубых глазах стояла не просьба, а мольба, смешанная с суровым предостережением. — Обещаю, папа, — сразу, без колебаний сказала Ингрид, всё ещё под впечатлением от его строгости. Ребби кивнула, её лицо было серьёзным. — Обещаю. Я… я и так боюсь того леса. — И правильно делаешь, — Боб обнял их обеих, прижимая к себе. — Иногда страх — не трусость, а мудрость. Он оберегает. Мы будем держаться вместе, здесь, на свету. А тьма… пусть остаётся в лесу. Он говорил это, чтобы успокоить их и себя. Но в глубине души холодное, липкое чувство не отпускало. Что-то в этой истории с окровавленным пледом и бесследным исчезновением было глубже волков. Глубже и древнее. И он поклялся себе, что будет бдительным. Теперь у него было что охранять. Не просто девочек. Семью.