A Smile and a Ribbon

Ночь легла на Дерри тяжёлым, непроглядным бархатом. В вагончике Греев царила тишина, но для Ребекки она была не мирной, а звенящей и напряжённой. Она долго ворочалась на своём сундуке, подворачивая одеяло то под одну щёку, то под другую. Мысли путались — остатки вчерашней радости от подарков, тень леса за забором, разговоры об исчезновении. Что-то тягостное и тревожное висело в самом воздухе, не давая уснуть. Рядом, на узкой кровати, Ингрид спала безмятежно, её дыхание было почти неслышным. Боб за занавеской также не издавал ни звука. Было так тихо, что Ребекка начала слышать собственное сердцебиение, гулкое и неровное. Она легла на спину, закрыла глаза и сделала глубокий вдох, пытаясь силой воли прогнать назойливые мысли. В этот миг её ухо уловило… голос. Отдалённый, приглушённый, будто доносящийся из-под земли или сквозь толщу воды. Неразборчивый шёпот. Ребекка распахнула глаза. В темноте они казались огромными. Она приподнялась на локте, нахмурившись. Показалось? Но голос повторился. Слабый, еле уловимый, но теперь уже яснее. Он звал её имя. Не «Ребби», а полное, официальное, каким её называла только одна особа: «Ребекка… Ребекка…» Сердце ёкнуло. Она бесшумно соскользнула с сундука, её босые ноги коснулись холодного деревянного пола. Как во сне, она подошла к двери, прислушалась. Голос раздался снова. Теперь он вёл, манил, исходя прямо из-за тонкой стенки вагончика, со стороны леса. Не надо, — закричал внутри неё инстинкт. — Не выходи. Но её тело не слушалось. Оно двигалось само, подчиняясь гипнотической силе того зова. Пальцы нашли щеколду, дверь тихо скрипнула, впустив внутрь порцию леденящего ночного воздуха. Ребекка, в одной тонкой ночной сорочке, выскользнула наружу. — Ребекка… — прошептал ветер, или показалось, что ветер. Голос исходил из леса, из-за того самого чёрного забора. Она собралась было рвануться обратно, в безопасность, к Бобу и Ингрид. Но ноги, будто прикованные невидимыми цепями, сами спустили её по ступенькам. Влажная, холодная земля обожгла кожу стоп. Шаг. Ещё шаг. Она шла к забору, как лунатик, а голос нарастал, становясь всё более знакомым, более… человеческим. — Миссис Хартли? — неуверенно выдохнула она, остановившись у самых жердей. Голос отозвался сразу, с облегчением и мольбой: — Да, Бэкки… это я… Иди ко мне… прошу… Мне так больно… так страшно… Разум бился в истерике: «Нет! Это ловушка! Беги!» Но ноги, предав её окончательно, нашли выступ, руки ухватились за перекладину. Словно кукла на верёвочках, она перелезла через забор и очутилась по ту сторону. — Миссис Хартли? Где… вы? — её собственный голос прозвучал жалким шёпотом. Она сделала шаг вперёд, к стене деревьев. Темнота там была абсолютной. — Бэкки… я здесь… — голос плакал теперь, в нём слышались всхлипы, настоящие, душераздирающие. — Помоги мне… не могу выбраться… всё болит… Ребекка двинулась дальше. Всего на несколько шагов вглубь опушки. Сердце колотилось так, что, казалось, вырвется из груди. Запах сырой хвои, гнили и чего-то сладковато-металлического ударил в нос. И вдруг голос умолк. Резко, как будто его перерезали. Умолкли и все ночные звуки леса — стрекот кузнечиков, шелест листьев. Воцарилась мертвенная, давящая тишина. — Миссис Хартли?.. — снова позвала Ребекка, и её голосок дрогнул от нарастающего ужаса. Впереди, в гуще теней между соснами, что-то зашевелилось. Послышался скрип, будто ломались ветки. И тогда голос Хартли раздался снова, но теперь в нём не было ни мольбы, ни слёз. Только ледяная, злобная шипящая нотка: — Глупая девчонка… Я же говорила… ты пожалеешь… Из темноты вышла фигура. Или то, что когда-то было фигурой. Это была миссис Хартли. Её дорогое платье висело кровавыми, изодранными лоскутьями. Левая рука отсутствовала по локоть, из рваного рукава свисали размочаленные жилы и белые осколки кости. На месте правого глаза и части щеки зияла тёмная, мокрая впадина. Но самое жуткое — её рот. Он был растянут в немом, широком крике, но губы были сшиты грубыми, чёрными нитками, которые впивались в плоть. Из-под этих швов сочилась чёрная, густая субстанция. А единственный оставшийся глаз смотрел на Ребекку не с ненавистью, а с каким-то невыразимым, запредельным страданием и злобой одновременно. В его глубине мерцал крошечный оранжевый огонёк, как тлеющий уголёк. — Пришла… — прошипело существо. Звук исходил не из сшитого рта, а из самой её груди, будто там говорило что-то другое. — Останешься… со мной… навсегда… в темноте… Оно сделало рывок вперёд, неестественно быстро, почти скользя по земле, тень от её искалеченного тела вытянулась, сливаясь с тенями леса. Крик, наконец, вырвался из пересохшего горла Ребекки. Инстинкт самосохранения, сильнее любого гипноза, вернул контроль над телом. Она развернулась и побежала. Не оглядываясь. Позади раздался не крик, а хриплый, булькающий звук, похожий на смех, вырывающийся сквозь сшитые губы. Лес вокруг будто ожил, чтобы запутать её. Ветви тянулись, чтобы схватить за волосы и сорочку, корни поднимались под ноги. Голос преследовал её, то возникая справа, то слева, то прямо в ухе, шепча угрозы и обещания. — Никуда не убежишь… Мы все здесь летаем… и ты тоже полетишь, Бэкки… Она выбежала на открытое пространство перед забором. Один прыжок — и она перелезла обратно, на территорию карнавала, её сорочка зацепилась за сук и с треском порвалась на плече. Она обернулась, и из чащи, прямо сквозь стволы деревьев, на неё уставилось нечто. Это был волк. Но такого волка не рождала природа. Он был огромен, размером с пони, его шкура была не чёрной, а гнилостно-серой, покрытой запёкшимися ранами и проплешинами, из которых сочилась чёрная жижа. Пасть была разорвана в немом рыке, обнажая ряды кривых, острых, как бритва, клыков, слишком длинных для пасти. А глаза… они горели ярко-жёлтым, безумным, разумным светом, который был направлен прямо на неё. Ребекка взвизгнула и рванула к вагончику. Но споткнулась о незаметный камень и тяжело рухнула на землю, вывихнув запястье. Боль пронзила руку, но больший ужас ждал впереди. Волк одним невероятным прыжком преодолел забор и оказался перед ней, блокируя путь к отступлению. Он молча, медленно, с убийственной грацией, приближался, его жёлтые глаза не отрываясь смотрели на её лицо. — Нет… пожалуйста, нет… — лепетала Ребекка, отползая по земле, слёзы ужаса и полной беспомощности заливали её лицо. Она чувствовала зловонное, горячее дыхание твари, видела, как огромные клыки засияли в лунном свете, готовые разорвать её тонкую шею. Ребекка зажмурилась, подняла руки в жалкой попытке защиты и издала последний, пронзительный, раздирающий душу крик: — ПАПААА! И в этот миг её крик был услышан. — РЕББИ! Над ней возникла мощная тень. Сильные, знакомые руки схватили её и прижали к тёплой, твёрдой груди. Послышались громкие мужские голоса, топот ног, крики Джима: — Боб! Здесь! Девочка здесь! Ребекка, дрожа всем телом, с трудом открыла глаза. Она увидела тревожное, искажённое яростью и страхом лицо Боба Грея, а за его спиной — Джима и ещё пару артистов с фонарями в руках. Они озирались по сторонам, но их взгляды скользили мимо того места, где для Ребби только что стоял волк. Они видели лишь пустующую поляну, забор и лес за ним. — Ребби, дорогая, что случилось? — Боб говорил сдавленно, его руки тряслись так же сильно, как и у неё. — Что ты здесь делаешь? Я же просил… — он не мог договорить, его душили эмоции. — Голос… — залепетала она, цепляясь за его рубаху. — Она… миссис Хартли… звала меня… Я… я не хотела, ноги сами… Потом она… она без руки, без глаза… рот сшит… а потом волк… огромный, с жёлтыми глазами… он перепрыгнул забор, он хотел меня… Она говорила путано, захлёбываясь рыданиями. Боб слушал, прижимая её к себе, а его взгляд метнулся к Джиму. Тот, хмурый, кивнул и с товарищами, подняв фонари, начал осматривать периметр у забора. Они ходили, светили в чащу, переговаривались. Через несколько минут Джим вернулся, пожимая плечами. — Ничего, Боб, — отозвался Джим. — Ни следов, ни разодранной земли, ни шерстинок. Никого. Даже собаки не лают. — Наверное, девочке приснилось, — тихо сказал один из артистов. — Или от испуга померещилось. В темноте, одна… Лес шумит, ветви кажутся… — Нет! — закричала Ребекка, отрываясь от груди Боба. Её глаза, полные слёз и ужаса, впились в него. — Я видела! Они были реальными! Я чувствовала её дыхание! Папа, ты… ты мне тоже не веришь? Боб посмотрел на её порванную сорочку, на вывихнутое запястье, которое начинало опухать, на дикий, животный страх в её глазах, который нельзя было сымитировать. Он видел только результат падения и испуга, но не видел причины. — Я верю, что ты что-то видела и что-то слышала, мышонок, — сказал он тихо, но твёрдо. — Я верю, что тебе было очень страшно. И этого достаточно. Внутри же у него кипела чёрная, холодная ярость. «Кошмар… галлюцинация от стресса… или кто-то всё же подстроил?..» Мысли путались. Он поднял её на руки — лёгкую, как перо, всю сотрясающуюся от рыданий и шока, и понёс к вагончику, не переставая шептать слова утешения. Ребби вцепилась в него мёртвой хваткой, пряча лицо. Когда они уже были на достаточном расстоянии от забора, Ребекка, преодолевая дрожь, чуть приподняла голову и бросила последний, украдкой взгляд в сторону леса. И увидела их. Там, в самой гуще черноты, на фоне чуть более тёмного ствола сосны, горели два ярко-жёлтых, узких, как щели, глаза. Они не светили, как у животного. Они смотрели. С холодным, разумным, насмешливым любопытством. И, ей показалось, они подмигнули. А чуть ниже, в тени, на миг мелькнуло бледное пятно — обрывок платья или, может, лицо с одним глазом и сшитым ртом. Тихий, бессильный писк вырвался у неё из груди. Она зажмурилась и снова уткнулась лицом в ворот рубахи Боба, словно надеясь, что если она не видит, то и Оно не видит её. Но чувство того леденящего, насмешливого взгляда на своей спине преследовало её весь путь до вагончика. Теперь она знала наверняка. То, что в лесу, не было галлюцинацией. Оно знало её имя. Оно умело звать. Оно умело показывать кошмары. И теперь оно видело её страхи.