Часть 18. Немой спектакль Пеннивайза.
3 января 2026 г., 16:59
С того леденящего ужаса прошло несколько дней. Ребби медленно приходила в себя, но ночи превратились для неё в пытку ожидания. Только втиснувшись в узкую кровать между телом Боба и Ингрид, чувствуя их тёплое дыхание и слыша стук двух близких сердец, она могла забыться коротким, тревожным сном. В сторону леса она даже не поворачивала головы, инстинктивно держась за руку Боба или Ингрид. Сам Боб стал тенью своих девочек — его голубые, всё ещё усталые глаза неотрывно следили за ними, а в глубине зрела холодная, не отпускающая тревога. Лес же стоял мирный, безмолвный, как будто ничего чудовищного и не происходило. Это затишье было страшнее любой угрозы.
Карнавал, однако, жил своей жизнью. И в этот солнечный, жаркий день, когда воздух дрожал от зноя и гула толпы, Боб вновь вышел на сцену в образе Пеннивайза. Ребби, с почти зажившим запястьем, пока не выступала — Боб строго-настрого запретил его напрягать. Потому сейчас она стояла в первом ряду, среди весёлой, крикливой детворы, в ожидании волшебства.
Из-за красного бархатного занавеса вышел Джим, встреченный улюлюканьем и аплодисментами.
— Подходите, друзья! Подходите и смотрите на невероятного, единственного, танцующего клоуна Пеннивайза!
Занавес с громким шелестом разъехался. Наступила тишина, полная ожидания. И тут послышался звук — точный, металлический, будто щёлкнул старый замок. Затем дверь нарисованного на заднике забавного фермерского домика приоткрылась, и в проёме показалось радостное, чуть косоглазое лицо Пеннивайза. Заиграла весёлая мелодия шарманки.
Действие началось. Это был немой спектакль, где каждое движение, каждый звук — лязг, бубенчики, смешные «бух» и «бах» — были частью истории.
Пеннивайз, звеня бубенчиками, неуклюже засеменил по сцене и тут же комично споткнулся, вызвав взрыв смеха у детей. Он увидел руку в чёрно-белом пятнистом рукаве, высунувшуюся из окошка — руку Незабудки, его жены. Он помахал ей, послал воздушный поцелуй и, прижав ладони к сердцу, выразил немую, но понятную всем любовь.
Потом на сцене «выросли» яркие тряпичные цветы. Пеннивайз решил сорвать один для любимой. Но едва он протягивал руку, цветок с забавным «вжух!» проваливался под сцену. Он пытался снова и снова — и каждый раз цветок исчезал. На его лице сменялись выражения: недоумение, лёгкая досада, комичное раздражение. Дети визжали от восторга.
Потом появился механический хорёк — игрушка на пружинках, управляемая из-за кулис карликом. Он выныривал то с одной, то с другой стороны, отвлекая клоуна, указывающего на него детьми. Пеннивайз нервно дёргал глазом, размахивал руками: «Да ну вас!». Кульминация наступила, когда клоун, ухватившись за последний цветок, вступил в немую борьбу с вынырнувшим из-под сцены хорьком. Он прыгал на месте, тянул, и в итоге, выскользнув, ударил себя по носу и кувыркнулся назад, потеряв свой оранжевый парик. Его лысая голова, растерянное выражение лица — и толпа взорвалась хохотом. Даже Ребби, забывшись, звонко рассмеялась. За кулисами слышалось сдавленное хихиканье Ингрид.
Пеннивайз, смущённо поправив парик, обезоруживающе улыбнулся детям, развёл руками: «Вот такой я!». И снова обернулся к окошку помахать. Но рука Незабудки безжизненно висела. Радость мгновенно сошла с лица клоуна, сменившись испугом. Он схватил руку, и его фигура, сжавшись от внезапного горя, скрылась за дверью.
Фон поменялся. Теперь это была уютная, но печальная спальня. На кровати лежал пустой костюм Незабудки. Ингрид за кулисами плавно перевела музыку на тихие, похожие на слёзы, звуки колокольчиков.
Пеннивайз вбежал в комнату и рухнул у кровати. Он прикасался к пустому рукаву, прижимал его к щеке, и его набелённое лицо изобразило такую немую, вселенскую скорбь, что смех у сцены мгновенно утих. Впечатлительные зрители загрустили. Ребби почувствовала, как у неё в горле встал комок — она видела в этом не просто трюк, а отражение боли самого Боба, его тоски по жене.
Затем костюм ожил — его поднимали нити. Пеннивайз, удивлённый, закружился с призраком жены в танце, и на миг снова воцарилась радость. Но призрак ускользнул. Клоун, простёрши руки, упал на колени под грустные звуки флейты и заплакал, закрыв лицо руками. Дети ахали от жалости. Ребби смахнула навернувшуюся слезу.
Появилась маленькая, нарисованная могила. А затем — тот самый хорёк, на этот раз с крошечным букетом. Пеннивайз, тронутый до слёз, принял букет и почтительно положил его на могилу. Он погладил надгробие, а потом, взяв хорька за механическую лапку, медленно повернулся к залу. И на его лице, ещё влажном от слёз, расцвела маленькая, светлая, прощальная улыбка.
Аплодисменты были оглушительными, душевными. Занавес закрылся. Ребби стояла, переполненная эмоциями, ещё не придя в себя. А шарманщик уже заиграл новую, бодрую мелодию.
Занавес снова распахнулся. Боб, уже без своего клоунского выражения, на секунду показался у кулис. Карлик-механик, выглянув из окошка, протянул ему маленькую фляжку. Боб быстро, почти незаметно, пригубил из неё, сделал глоток и мгновенно преобразился. Пеннивайз снова влетел на сцену и начал свой финальный, безумно весёлый танец с подпрыгиваниями и кульбитами.
И тут что-то в толпе детей сорвалось с цепи. Возбуждённые, переполненные эмоциями, они вдруг ринулись на сцену. Это был не восторженный напор, а какая-то слепая, хаотичная агрессия. Они сбивали с ног декорации, толкались, и несколько самых бойких мальчишек набросились на самого Пеннивайза, пытаясь стащить с него парик, дёргая за помпоны.
— Отойдите! Ну же, дайте пройти! — слышался сдавленный, растерянный голос Боба, уже не клоунский, а человеческий. Ему кое-как удалось, отбиваясь, протиснуться за кулисы.
Ребби, шокированная таким вторжением, попыталась образумить пару детей, тянувших за край занавеса, но её просто оттолкнули, не заметив.
И в этот миг, отводя взгляд от неразберихи на сцене, она увидела ЕГО. В окне второго этажа старого, покосившегося здания для инвентаря, на самом краю карнавала, стоял мальчик. Неподвижный, как статуя. Он смотрел не на хаос, а туда, куда скрылся Боб. Его лицо было в тени, но Ребби всем нутром ощутила на себе его пристальный, неотрывный взгляд. Внутри всё сжалось от знакомой, липкой и леденящей тревоги. Страха.
И тут мальчик резко повернул голову. И посмотрел прямо на неё.
Время остановилось. Она не видела его глаз, но чувствовала их — тяжелые, оценивающие, голодные. Её кровь застыла в жилах.
В этот момент кто-то грубо толкнул её сзади, и она едва не упала. Спотыкаясь, она отвлеклась на долю секунды. Подняла глаза — окно было пусто. Мальчик исчез. Будто его и не было.
Но чувство осталось. Острое, как лезвие. Это не было воображением. Это было Оно. Оно наблюдало. И оно только что смотрело на неё. А до этого — на Боба.
Не думая, забыв про толчею, Ребби рванула за кулисы. Ей нужно было найти Боба. Сейчас же.
