A Smile and a Ribbon

Как только взволнованная Ребби, сердце которой ещё колотилось от вида в окне, оказалась за кулисами в суматохе, её перехватила Ингрид, ухватив за руку так резво, что Ребби едва не вскрикнула. — Ребби, что случилось? Куда ты так несёшься? — спросила Ингрид, её глаза блестели от возбуждения после представления, но в них читалась и тревога. — Где папа? — выпалила Ребби, озираясь. — Мне нужно с ним поговорить. Срочно. — Он в гримёрке, — Ингрид кивнула в сторону их фургончика. — Спрятался, приводит себя в порядок после этого… «бума». Это было ужасно, правда? Но тут же её лицо осветилось новой, непреодолимой идеей. Она сжала ладони Ребби в своих, и её пальцы дрожали от нетерпения. — Ребби, слушай… Давай прямо сейчас покажем ему мой образ. Я не могу больше ждать. Я готова. Прямо сейчас. На лице Ребекки ещё отражались остатки тревоги, след от жуткого взгляда в окне. Но вид сияющей, полной надежды Ингрид был сильнее. Она сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в коленях, и улыбнулась, кивнув. — Давай. Но только быстро. Девочки поспешили в балаганчик Альфонсо, по дороге возбуждённо обсуждая дикий поступок детей на сцене. — Они будто с цепи сорвались! — негодовала Ребби, в душе радуясь, что может говорить о чём-то обычном. — Да, это было… странно, — согласилась Ингрид, но её мысли уже были заняты предстоящим сюрпризом. Забрав аккуратно упакованный костюм и коробку с гримом, они почти бегом вернулись к фургончику. Ингрид, не стуча, распахнула дверь. — Папочка, это мы! Из-за занавески, отделявшей умывальник, донёсся его усталый, но спокойный голос: — Заходите, девочки. Только тише, у меня мигрень начинается после такого «триумфа». В воздухе витал запах мыла, снимающего грим, и звучала грустная, но красивая мелодия из старого граммофона — Harry Macdonough пел о «Сладких днях». Музыка создавала интимную, почти волшебную атмосферу. Девочки, переглянувшись, принялись за дело с тихой, сосредоточенной поспешностью. Ребби помогла Ингрид облачиться в костюм. Он был прекрасен — длинный, свободный комбинезон из полосатой ткани в нежных бежево-розовых тонах, который делал её похожей на ожившую конфету. Три крупных алых помпона сияли на груди. Пышные рукава, изящные кружевные манжеты, отделанные розовым. Ребби усадила Ингрид перед потёртым трюмо. Пока Ингрид с сосредоточенным видом художника наносила грим — матовые белила, выразительные тёмные линии, подчёркивающие её и без того огромные глаза, алые «яблочки» на щеках, — Ребби ловко заплетала её тёмные волосы в сложные косы и укладывала их на голове шпильками. Потом Ингрид аккуратно вывела кисточкой маленькое красное сердечко на кончике носа и подвела губы. Ребби помогла ей натянуть длинные белые перчатки, застегнула пышный гофрированный воротник, обрамлявший её лицо, словно лепестки цветка. На пояс Ингрид прицепила маленький, но нарядный золотой рожок. Из-за занавески доносился плеск воды, и вдруг Боб с усмешкой произнёс: — Какие сегодня резвые детишки. Прямо стая диких котят. Ребби, закрепляя последнюю шпильку в парике Ингрид — белом, пышном, похожем на облако — фыркнула: — Не котята, а какие-то бешеные волчата. Совсем невоспитанные. — Держу пари, вечером их будет ещё больше, — добавила Ингрид, тщательно подрисовывая себе ресницы. — А, пари держишь? — усмехнулся Боб, и в его голосе послышалась привычная, отеческая теплота. — Хватит уже якшаться с карточными шулерами. — Слышал бы ты, папа, как они о тебе говорят! — Ингрид отложила кисть и повернулась к занавеске, хотя он её не видел. — Ты их всех так веселишь, что они с ума сходят! Ребби, любуясь почти законченным образом, подтвердила: — Правда. Они обожают Пеннивайза. Боб хмыкнул, и послышался звук, будто он выжимал тряпку. — Да, это что-то… Это хорошо, хорошо… — он пробормотал больше для себя, а потом спросил: — Тыковка, мышонок, вы чем там занимаетесь? Такое шуршание… Он начал оборачиваться, отодвигая занавеску мокрой рукой. И в этот миг Ингрид, встретившись взглядом с Ребби, сделала шаг вперёд. Занавеска разъехалась полностью. — ТАДАААМ! — воскликнула Ингрид, сияя и широко раскинув руки, демонстрируя себя во всей красе. Ребби отступила на шаг в сторону, её лицо тоже расплылось в счастливой, гордой улыбке. Боб замер. Он стоял, вытирая лицо полотенцем, с половиной ещё не смытого грима. Его голубые глаза, обычно грустные или усталые, стали круглыми от искреннего изумления и восхищения. — Ого… — выдохнул он, и полотенце бессильно опустилось у него в руке. — Я над гримом поработала, — смущённо, но гордо начала Ингрид, вертясь перед ним. — А Ребби со своими друзьями — ну, с бородатой дамой, с Альфонсо — помогли придумать мне образ и костюм. Хотели сделать тебе сюрприз. Она спрятала руки за спину и смотрела на него снизу вверх, ловя его реакцию. Боб просиял. Его лицо, ещё влажное, озарила такая тёплая, отеческая улыбка, что у Ребби снова ёкнуло сердце. Он хлопнул в ладоши. — Моя ты красавица! Прямо принцесса карнавала! Только взгляни на себя! — он сделал шаг назад, будто желая лучше рассмотреть. — Ну ка, поклонись своей будущей публике! Ингрид, сияя от счастья, выпрямилась. Она завела одну руку за спину, другую грациозно оттянула вниз и совершила театральный, почти балетный поклон — точную, отточенную копию поклона её отца на сцене. Она глянула на Ребби, и та, сияя, показала ей два больших пальца вверх. И тут Боб, вдохновлённый, принял свою самую что ни на есть шоуменскую позу, поднял руку и громко, с пафосом провозгласил: — Дамы и господа! Ингрид, не теряя ни секунды, ухватилась за золотой рожок на поясе и поднесла его одной рукой к губам, извлечь лёгкий, торжественный звук. Другая её рука взметнулась вверх, как у дирижёра. — Для вашей потехи, — продолжал Боб, а Ингрид, широко улыбаясь, начала повторять его слова жестами, как её учила Ребби, — карнавал братьев Сантини… — Ребби присоединилась к ней, показывая те же изящные, придуманные ими движения, — с гордостью представляет первое в своей истории представление… отца и его дочерей! В этот момент девочки синхронно покружились, и Ингрид, как заправская акробатка, пластично и высоко вскинула ногу, демонстрируя невероятную для её комплекции гибкость. — Шоу Пеннивайза, Димпл и… Незабудки! Последнее слово повисло в воздухе. Улыбки на лицах девочек замерли, затем медленно сползли. Особенно изменилось лицо Ингрид. Её сияющие глаза стали огромными и растерянными. — Незабудка?.. Но… но ведь это мамино сценическое имя… Боб так и замер с поднятой рукой. Волна чего-то тёмного и тяжёлого прошла по его лицу. Он опустил руку, устало и очень грустно вздохнул, снова постарев на несколько лет. — Да… — тихо сказал он. — Ты можешь сменить его, если захочешь… Я не подумал… — Нет! — вдруг твёрдо, почти резко произнесла Ингрид. Она выпрямилась, и в её глазах загорелся недетский огонь решимости. — Мне… мне нравится. Она была частью тебя. Частью нас. Я хочу его оставить. Боб смотрел на неё, и в его глазах смешались боль, гордость и бесконечная нежность. Он просто кивнул, не в силах вымолвить слово. Ингрид, видя его погружение в грусть, поспешила сменить тему. Она подошла ближе, её костюм мягко зашуршал. — Папочка, а ты… ты скучаешь по большому цирку? По тем огромным шатрам, по толпам в других городах? Боб задумался, его взгляд ушёл куда-то вдаль, сквозь стены фургончика. — Иногда, — тихо отозвался он. — Скучаю по… размаху. По морю лиц, по грохоту настоящего хохота… Однажды, большой шатёр снова позовёт. Вот увидите. — Он перевёл взгляд с Ингрид на Ребби, которая незаметно подсела к нему и обняла за руку. Он приобнял её за плечи, прижав к себе. — Но на этот раз, мой номер будет другим. Что-то новое, чего ещё никто не видел. Он указал пальцем на Ингрид, и та, несмотря на набежавшую грусть, рассмеялась. — Ты! — сказал он. И затем повернулся к Ребби, щёлкнув её по носику, от чего она хихикнула. — И ты! Это же будет нечто, правда? Мы трое. Девочки, словно по команде, закивали, их глаза снова засияли надеждой. И тогда, не сговариваясь, они бросились к нему, обвивая руками. Боб, посмеиваясь, но с влажными глазами, крепко прижал их к себе, чувствуя, как их маленькие, тёплые тела прижимаются к нему, заполняя собой все трещины в его израненном сердце.