A Smile and a Ribbon

Однажды вечером карнавал Дерри бурлил, как кипящий котёл. Воздух был густым и сладким от запаха жжёного сахара, попкорна и жареных орехов. Мириады огней — газовых фонарей, бумажных фонариков, цветных лампочек — превращали территорию в ослепительный, мигающий рай. Гомон толпы, смех, визг, музыка шарманок и громкий голос зазывалы создавали оглушительную симфонию веселья. — Подходите, друзья! Все сюда! — гремел голос Джима у главной сцены. — Пеннивайз, наш единственный и неповторимый танцующий клоун, выступит снова через полчаса! Подходите, чтобы не пропустить! Тащите за руку матерей и братьев, прихватите бабушку и дедушку не забудьте, он у вас тоже любит посмеяться! А на задворках этой вселенской суеты, в актёрской зоне, за балаганом, царила иная реальность. Прислонившись к тому самому зловещему забору, ссутулившись, курил Боб Грей. Его жаркий бежевый костюм был расстёгнут, оранжевый парик безжизненно висел на ближайшем выступе. Грим, обычно безупречный, в некоторых местах смазался и потёк, смешавшись с потом, но Боб не обращал на это внимания. Он глубоко затянулся, выдохнул струйку едкого дыма в ночной воздух и тут же, почти рефлекторно, пригубил из походной фляжки. Алкоголь обжёг горло, и он передёрнул плечами, пытаясь заглушить не только усталость, но и глубоко спрятанную, гложущую боль. И тут его накрыл приступ кашля — глухой, раздирающий, идущий из самой глубины груди. Он поспешно достал из кармана платок — тот самый, с алыми каллиграфическими буквами «R.G.», которые с такой любовью вышивала когда-то Марта. Он прижал его к накрашенным губам, сдерживая спазмы. Когда приступ прошёл, он оторвал платок и замер, смотря на ткань. На белом шёлке, рядом с вышивкой, алело маленькое, но отчётливое пятно. Кровь. Тёмно-алая, смешавшаяся с остатками красной краски для губ. Ледяная волна страха и ярости накатила на него. — Ох, проклятье! — прошипел он, сжимая платок в кулаке. — Совсем разваливаюсь… всё лезет наружу! Он со злобой сунул окровавленный платок обратно в карман, чувствуя, как предательская слабость подкашивает ноги. — Чёрт, чёрт, чёрт! — выругался он сквозь зубы и снова поднёс фляжку ко рту, как будто алкоголь мог сжечь болезнь изнутри. И в этот момент его слух уловил тихий, чёткий звук — будто надломилась сухая ветка. Звук шёл из-за забора, со стороны леса. Боб насторожился, его взгляд, затуманенный хмелем и болью, впился в темноту. Там что-то шевелилось. — Кто это там? — хрипло спросил он, прищурившись. — Отзовись! Из густой черноты чащи, медленно, беззвучно ступая, вышел мальчик. Он остановился в нескольких шагах от Боба, большей частью оставаясь в тени. Лунный свет скользил по его бледному лицу, не освещая его полностью, оставляя глаза глубокими тёмными впадинами. — О, ну, привет, малыш, — совсем невесело, устало отозвался Боб. Мальчик не ответил. Он просто стоял и смотрел. Его пристальный, неподвижный взгляд был направлен прямо на Боба, будто буравил его насквозь. В этом молчаливом наблюдении было что-то нечеловеческое, от чего по спине у клоуна пробежали мурашки. — Ты чего пялишься? — раздражённо буркнул Боб, жестом указав большим пальцем за спину, туда, где гремел карнавал. — Шоу там. Веселье. Кыш отсюда! Он отвернулся, делая вид, что мальчика не существует, и снова поднёс сигарету ко рту. Но мальчик не ушёл. Он стоял неподвижно, как изваяние, не шелохнувшись. Тишина вокруг него была плотной, давящей, заглушающей даже отдалённый гул праздника. Тревога внутри Боба, уже и так клокотавшая, начала расти, превращаясь в холодный, инстинктивный страх. И тогда мальчик заговорил. Его голос был тихим, монотонным, лишённым детских интонаций, звучал он механически, будто из граммофона с испорченной пластинкой: — Кажется, дети тянутся к тебе. Боб аж вскинул брови и хрипло, беззвучно рассмеялся. — Странные слова из уст мальчишки, — пробормотал он, но смех застрял в горле. Мальчик никак не отреагировал, продолжая смотреть. Этот взгляд был невыносимым. Боб снова отвернулся и сделал большой глоток из фляжки, пытаясь сжечь внутри поднимающуюся панику. — Я не могу найти своих родителей, — снова раздался тот же безжизненный голос. Боб грустно по-пьяному вздохнул. — Я тоже. Они мертвы, — сказал он, больше себе, чем ему, и снова затянулся. — Вы же поможете мне их найти? — Я? Нет. Не видишь, я занят? — Боб демонстративно отпил. Он уже собрался развернуться и уйти, вернуться к свету, к шуму, к своим девочкам. Это место, этот мальчик — всё было неправильным. И в этот самый момент из глубины леса, прямо из той чащи, куда вёл взгляд мальчика, раздался крик. Женский крик. Истошный, полный абсолютного, животного ужаса и боли. Он прорезал ночь, заглушив на миг даже гул карнавала. Боб так и опешил, резко обернувшись к источнику звука, все мурашки на его теле встали дыбом. Мальчик тоже медленно повернул голову в сторону леса, а затем так же медленно вернул свой непроницаемый взгляд на Боба. — Что это было? — прохрипел Боб, его сердце колотилось где-то в горле. — Моя мама, — без тени эмоций отозвался мальчик. Боб недоверчиво вглядывался в чёрную пасть леса, пытаясь что-то разглядеть. Потом, скривившись от внутренней борьбы, он оторвался от забора и сделал несколько неуверенных шагов по направлению к лесу, к мальчику, продолжая всматриваться в зловещую чащу. Мальчик проследил за его движением. И в этот миг, в лунном свете, Боб уловил едва заметное движение его губ. Они дрогнули, растянувшись в чём-то, что было похоже на довольную, хищную усмешку. Миг — и выражение снова стало пустым. И тут крик повторился. Ещё более отчаянный, более близкий. В нём слышалась агония. Боб стоял, метаясь. Каждый нерв кричал ему бежать, звать на помощь, но ноги словно приросли к земле. От этого звука кровь стыла в жилах. Но там, позади, в свете фонарей, его ждали Ингрид и Ребби. Его девочки. Его новая Незабудка. Их первый общий выход. Выступление, ради которого они так готовились… И тут его большую, потную ладонь коснулось что-то маленькое и холодное. Боб дёрнулся и посмотрел вниз. Маленькая, бледная рука мальчика лежала на его руке. Прикосновение было ледяным, как у трупа. Боб встретился взглядом с тёмными провалами, где должны были быть глаза мальчика, а затем снова перевёл взгляд на лес, откуда доносились теперь приглушённые, но не менее жуткие всхлипы. И его ноги, будто больше не принадлежали ему, сами сделали шаг вперёд. Ещё один. Он шёл, а мальчик, не отпуская его руки, шёл рядом, беззвучно ступая, ведя его вглубь всепоглощающей тьмы.

***

В это же время, чуть раньше, в уютной гримёрке фургончика царила атмосфера тихого, сосредоточенного волнения. Ингрид и Ребби готовились к выходу. Ребекка сидела перед трюмо, вплетая в свой пучок последнюю бирюзовую ленту. Её взгляд невольно скользнул по новой, блестящей фотографии, стоявшей в рамке на полке. Её привезли сегодня из фотоателье, но снята она была раньше. На ней они втроём — Ребби, Ингрид и Боб — в своих лучших нарядах, улыбаются, глядя в камеру. В вагончике лежали и другие снимки: они с Ингрид в обнимку, они же в сценических образах. Эти карточки были островками счастья в море тревог. Её отвлекла Ингрид, нервно пытавшаяся застегнуть сложный воротник своего костюма. Пальцы девочки дрожали. — Волнуешься? — мягко спросила Ребби, подходя и ловко справляясь с капризной застёжкой. Ингрид выдохнула и кивнула. — Есть немного, — соврала она. Волновалась она невероятно, до дрожи в коленях. — Это нормально, — успокоила её Ребби, беря её за руки. — Зато как потом все будут аплодировать! Как папа будет на тебя смотреть! А самое главное — мы вместе. Поэтому всё обязательно получится. Вдохновлённая её словами, Ингрид вдруг крепко обняла названую сестру. — Спасибо тебе, Ребби. Если бы не ты, я бы даже не решилась… — она замолчала, а потом добавила тише: — Я люблю тебя. И я так рада, что ты так внезапно появилась в нашей с папой жизни. — Я тоже тебя люблю, — прошептала Ребби, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы, но на этот раз — от счастья. Оставив Ингрид доделывать последние штрихи, Ребби вышла из фургончика. Пора было найти Боба. Выступление было совсем близко. Она спросила у группы артистов, не видели ли они его. — Да, вон, у забора курил, — кивнул один из жонглёров в сторону той самой, зловещей границы. Сердце Ребби на миг замерло. Снова этот забор. Но если там папа, то страшного ничего не должно быть. Она заставила себя двигаться. Подойдя ближе, она замерла. В тусклом свете, падающем от дальнего фонаря, она увидела его. Боб стоял, вглядываясь в сторону леса. А рядом с ним… стоял мальчик. Худая, знакомая фигура. Та самая, что смотрела из окна. Холодный ужас, словно ледяная вода, обдал её с головы до ног. Она вспомнила, как рассказывала Бобу о том видении. Он успокоил её, сказал, что это игра света и тени. А теперь эта «игра света и тени» стояла рядом с её отцом, в двух шагах от чёрной пасти леса. И в следующий момент, к её невыразимому ужасу, Боб и мальчик сделали шаг. И ещё. Они двинулись прямо в лес. Мальчик впереди, Боб, будто в трансе, следом. — Нет… — выдохнула Ребби. — Нет… Папа! — крикнула она, но её голосок, тонкий и испуганный, растворился в оглушительном гомоне карнавала. Она оглянулась в панике. Звать кого-то? Взрослые будут смеяться, скажут, что у неё снова галлюцинации, отчитают за приближение к лесу. А времени не было. С каждым мгновением Боб и тот… мальчик… уходили глубже в темноту. Разум кричал об опасности, но сердце, полное любви и страха за своего отца, оказалось сильнее. Не думая больше ни о чём, не ощущая под собой ног, Ребекка Миллс рванула с места. Она перелезла через забор, её сиреневый костюм зацепился за сук, но она не обратила внимания. И исчезла во мраке чащи, преследуя две растворяющиеся в темноте тени. Гул карнавала остался позади, сменившись гробовой, зловещей тишиной пробуждающегося леса.