A Smile and a Ribbon

Боб шёл, ведомый ледяной хваткой маленькой руки, глубже в лес. Каждый шаг отдавался в его пьяной, но всё более протрезвевшей голове гулким эхом. Вокруг царила не естественная ночная тишина, а мертвенная, глухая, как в склепе. Даже хруст веток под его собственными ногами звучал приглушённо. Пропал и тот жуткий крик. Но в какой-то момент он пронзил эту тишь снова — оглушительный, металлический, будто его высекли прямо по барабанным перепонкам. Боб поморщился, зажмурившись от боли. Звук не имел эха, будто исходил изнутри его собственного черепа. — Эй, где вы?! — крикнул Боб, и его собственный голос показался ему чужим и слабым. В ответ донёсся голос, зовущий сына. Но это был не крик отчаяния. Это был голос, который заставил сердце Боба сжаться от острой, старомодной ностальгии и ужаса. Он узнал его. Тонкий, певучий, с лёгким датским акцентом. — Мама, — так же безжизненно констатировал мальчик и указал бледным пальцем вглубь переплетения стволов. Боб, словно загипнотизированный, ускорил шаг, спотыкаясь о корни. Он кричал, пытаясь дозваться до призрака матери, но в ответ слышал лишь приглушённые, душераздирающие всхлипы. И вот он выбежал на небольшую, залитую тусклым лунным светом поляну. Опушка. Она была пуста. Совершенно пуста. И тиха. Смолкли последние звуки леса. Даже ветер замер. Боб, тяжело дыша, огляделся в нарастающем, леденящем недоумении. И тут он вспомнил о мальчике. Он повернулся — рядом никого не было. Его пальцы разжали пустое пространство, где только что была та холодная рука. — Что происходит?! — его голос, сорвавшись на визгливую нотку, прозвучал одиноко и жалко. — Что за чёртовы шутки?! И тогда его позвали. — Роберт… Голос был знакомым до слёз. Женским. Нежным. Из-за ствола старой сосны выплыла невысокая фигура в чёрно-белом пятнистом костюме Незабудки. Лица не было видно, силуэт был залит тенью. Но Боб Грей обмер, сердце его упало в бездну. Он узнал осанку, изгиб плеч, манеру держать голову. Это была Марта. Его Марта. — Ты пришёл, дорогой, — почти прошептал голос, звучавший как её собственный. — Я тебя так заждалась… Боб сделал шаг вперёд, рука его дрожала, он хотел протянуть её, коснуться, поверить в чудо. Фляжка, которую он всё это время судорожно сжимал в другой руке, со звоном упала на камень. — Марта?.. — прохрипел он. И в этот миг фигура подняла лицо. То, что увидел Боб, не было лицом. Это была кровавая маска из сплошного месива. Ни глаз, ни носа, ни рта — только пульсирующая, сочащаяся масса плоти и крови, по которой ползли, как черви, тёмные прожилки. Из этой массы непрерывным потоком лилась кровь. Она падала на землю, и, касаясь травы и сухих веток, начинала шипеть и дымиться, прожигая их насквозь, оставляя за собой чёрные, обугленные полосы. Этот кислотный поток медленно, но неотвратимо пополз к его ногам. Боб отшатнулся с криком, споткнулся и тяжело рухнул на землю. Он судорожно отползал назад, раздирая ладони и локти об острые камни, не в силах оторвать взгляд от надвигающегося ужаса. А фигура начала меняться. Она не просто трансформировалась — она расплылась, как масляное пятно на воде, потеряв все человеческие очертания. Из этой пульсирующей массы выросли тощие, костлявые конечности, заканчивающиеся крючьями и щупальцами. Посреди этого кошмара возникла огромная, безгубая пасть, усеянная рядами вращающихся, игольчатых зубов. А в глубине этой пасти, в самой её глотке, зажглись три огня. Не просто огни — три пульсирующих, неистово вращающихся вокруг своей оси сферы света. Они мерцали оранжевым, зелёным и грязно-жёлтым, и в их бешеном танце Боб увидел… всё. Все свои страхи, сокрытые в самых тёмных уголках души. Страх одиночества, страх смерти, но главное — яркие, мучительные образы Ингрид и Ребби, плачущих, зовущих его, в страшной опасности. Эти огни втягивали в себя его разум, как воронка. — Что ты такое?.. — выдохнул Боб, не в силах отвести взгляд от этих «Мёртвых огней». В его протрезвевшем сознании, наконец, сложилась страшная картина. — Ты… это ты напугал Ребби… Голос Существа раздался не в ушах, а прямо в его мозгу. Это был не голос, а слияние тысячи звуков: скрип ржавых качелей, детский плач, хихиканье, рык зверя, шёпот ветра в трубах и гул подземных вод. Все они слились в одну пульсирующую, невыносимую боль. «Да, Бобби. Это всё мы. Не сопротивляйся. Смотри на нас. Мы все здесь летаем. И ты будешь летать с нами. Внизу.» — Нет… нет, это нереально! — закричал Боб, и инстинкт самосохранения, наконец, пересилил гипноз. Он рванулся с земли, развернулся и побежал. Тварь не бросилась в погоню. Она заиграла. Лес ожил вокруг него. Корни деревьев выдернулись из земли, превратившись в цепкие, чёрные конечности, которые хватали его за лодыжки, спотыкали. Ветви сгибались, как руки, хлестали по лицу, цеплялись за его яркий клоунский костюм, рвали ткань. Земля под ногами проваливалась, превращаясь в липкую трясину. А в воздухе звенели насмешливые голоса, то звучащие, как Марта: «Бегать бесполезно, Бобби», то как его отец: «Ты всегда был слабым, сынок», то визгливым смехом миссис Хартли. Из темноты выплывали страшные видения — его родители с пустыми глазницами, жена с кровавым лицом, сама Хартли в том самом искалеченном виде, что описала Ребби. Они тянули к нему руки, блокировали путь. Но Боб бежал, тяжко дыша, стирая в кровь ноги о камни, срывая с лица ветки, пытаясь выбросить из головы этот чудовищный прогноз. И тут, сквозь этот кошмарный хор, он услышал другой голос. Живой. Настоящий. Испуганный до слёз. — Папа! Среди деревьев мелькнуло сиреневое пятно. На миг он увидел огромные, полные ужаса серо-голубые глаза Ребби. Оно уже здесь! Оно с ней! — НЕТ! РЕББИ, УБЕГАЙ ОТСЮДА! БЕГИ! — Его собственный крик, полный животного ужаса и отцовской любви, пронзил чащу с такой силой, что эхо от него отозвалось в самом сердце леса. Он бросился вперёд, размахивая руками, пытаясь пробиться к ней, защитить. Но земля перед ним вздыбилась. Из почвы с сухим треском выросли стволы деревьев — не живые, а чёрные, склизкие, как окаменевшие внутренности, — сомкнувшись вокруг него в непроницаемую клетку. Он был в ловушке. «Бегство окончено, танцор. Сцена готова. Актёр на месте», — прозвучал в его голове холодный, повелительный голос Оно, уже не игривый, а полный окончательной власти. И тут из тени одного из этих лже-стволов выскользнуло тёмное, гибкое щупальце. Оно с хлёсткой силой обвило его лодыжку — не чтобы удержать, а чтобы с силой дёрнуть. Боб с воем полетел на землю, и щупальце потащило его, как мешок, назад, к центру поляны. «Ш-ш-ш… Не царапай паркет. Публика ждёт гладкого представления. Ты же артист. Должен красиво падать. Как тогда, на сцене. Помнишь?» Он цеплялся пальцами, ногтями за землю, вырывая с корнями траву и мох, оставляя за собой кровавые борозды на ладонях. «О, эти ручки… Они так ловко жонглировали колокольчиками. Махали детям. Обнимали твоих девочек. Теперь они рвут грязь. Как поэтично. Грязь — это ведь тоже часть шоу, да, Бобби? Основа. Как твоя боль — основа моего веселья». Щупальце перевернуло его на спину. Над ним нависло ЭТО. Пустота с вращающимися огнями и щупальцами. «Попалась, рыбка», — пропело в его голове множество голосов разом. — Чего ты хочешь?.. — прохрипел Боб, чувствуя, как дрожь бьёт его по всему телу, смешиваясь с невыносимой болью в разодранных ладонях и ноге. «Ты спрашиваешь? Я — голод. Вечный, скучающий голод. А ты… ты — деликатес. Не только плоть. Не только страх. Ты — форма. Идея. "Добрый танцующий клоун". Такая сочная, такая… привлекательная для молодого мяса. Я её примерю. Как ты примерял свой парик. Буду носить твою улыбку, твои падения… но мои падения будут заканчиваться не смехом, а тишиной. А потом — хрустом. Я научусь твоим трюкам, Бобби. Я уже учусь. Смотри». В ответ другое щупальце, тонкое и острое, как рапира, со свистом пронзило его здоровую ладонь насквозь, пригвоздив к земле. Боб взвыл, и крик его был полон такой агонии, что, казалось, он должен был разбудить весь спящий мир. Но мир молчал. «Вот, например. Ты брал детей за руку, чтобы утешить. Я тоже возьму. Но моя рука будет крепче. Намного крепче. И я не буду отпускать. Никогда. Они будут летать, Бобби. Как ты. Внизу. В самой тёмной части моего дома. Там, где ждут твои родители. И твоя милая Марта. Они уже летают. Хочешь к ним?» Боб попытался отползти, но пригвожденная рука отозвалась адской болью. А чудовище меж тем продолжало издеваться. Оно выуживало наружу его самые страшные кошмары, насылая видения: Ингрид, плачущую над его могилой; Ребби, зовущую его из темноты, которую медленно поглощает то самое кислотное месиво. «Твои девочки, Бобби… Они такие сладкие. Такие… полные жизни. Особенно новая. Ре-бби. Её страх… он уже был таким ароматным, когда она смотрела на меня из-за забора. Как парное молоко с каплей крови. Я уже пробовал его. И мне хочется больше. Я найду её. Когда закончу с тобой, я надену твой образ, твою улыбку… и пойду к ней. Я постучусь в вагончик. Она откроет. Увидит «папу». А потом… потом она увидит МЕНЯ. И её страх, Бобби… её чистый, детский ужас станет моим лучшим пиршеством. А потом настанет черёд твоей кровиночки, твоей Ингрид. Я покажу ей, что стало с её отцом. Я сделаю так, что она будет молить о смерти, прежде чем я решу её съесть. Вы все будете летать вместе. Семейкой. Навсегда в моей тьме.» И тогда в Бобе, поверх страха, поверх боли, вспыхнуло что-то яростное, первобытное, чистое. Отеческая ярость. — НИКОГДА! — зарычал он, голос его окреп, став низким и звериным. — Слышишь?! Я не позволю тебе тронуть мою семью, моих детей! И его свободная, окровавленная рука нащупала рядом валявшуюся кривую, сучковатую палку, обломок старой сосны. Собрав последние силы, он с диким воплем рванулся вперёд, несмотря на пронзённую ладонь, и со всей ярости воткнул заострённый конец палки прямо в пульсирующую массу там, где должна была быть глотка. Раздался не крик, а оглушительный, многослойный РЕВ, от которого задрожала земля. Существо забилось в конвульсиях, его щупальца дёрнулись, выпустив его ладонь. «Ай! Нехорошо, танцор! Портить костюм до начала шоу! Это непрофессионализм!» — прогремел в его голове голос, полный раздражённой ярости. Боб, истекая кровью, пополз. Каждое движение отзывалось адской болью, но он полз, цепляясь зубами за жизнь, за мысль о девочках. «Глупый, жалкий человечишка,» — прогремело у него в голове, и теперь в «голосе» не было игры, только холодная, бесконечная злоба. Щупальца, не два, а десятки, обвили его с новой силой. Они впились в его тело уже не для удержания, а для расчленения. Острые, как бритва, зубцы на них впивались в плоть, рвали мышцы, с хрустом ломали рёбра. Боб не кричал — он выл. Долгим, нечеловеческим воем разрываемого заживо существа. Щупальца подняли его окровавленное, изуродованное тело над землёй, как трофей. «Ты думал, ты просто несчастный? Одинокий? Пьяница? Нет, Боб Грей. Ты был маяком. Ты светил для них в темноте их скучных жизней. А теперь твой свет… погаснет. И я зажгу на его месте другой. Яркий, весёлый, зовущий. И они потянутся к нему. Все твои маленькие зрители. И твои девочки… О, особенно твои девочки. Они так верят в доброго клоуна. Как сладко будет наблюдать, как эта вера… тает. Как шоколад на жаре. Я буду лизать его с их лиц. Сначала с одной. Потом с другой. А ты… ты будешь смотреть. Изнутри. Ты станешь частью аплодисментов. Частью моего смеха». «Умри», — просто прошептало Оно. И начался финальный акт пытки. Это не было быстрым убийством. Это было медленным, методичным уничтожением. Щупальца отрывали куски плоти, разрывали сухожилия, выкручивали суставы. Кровь хлестала фонтанами, окрашивая траву и стволы деревьев в тёмный, липкий цвет. Боб уже не чувствовал боли отдельно — он был одной сплошной, пульсирующей агонией. Его сознание мутилось, но оно цеплялось за последние образы: улыбку Ингрид в новом костюме, доверчивые глаза Ребби, их тёплые объятия в вагончике. И тогда, прежде чем последняя искра жизни покинула его, Существо снова показало ему Мёртвые огни. Теперь они были прямо перед его лицом, заполняя собой весь мир. В их безумном вращении он увидел не только страх, но и обещание. Обещание вечности в этой пожирающей пустоте. Его душу, его воспоминания, его любовь — всё это начало вытягиваться, всасываться в эти три вращающихся адских солнца. «ЛЕТИ, БОББИ. ПРИШЛО ВРЕМЯ ЛЕТЕТЬ. ЗАБУДЬ ПРО СЦЕНУ. ТЕПЕРЬ ТЫ — ЧАСТЬ ШОУ. И ШОУ… БУДЕТ ДЛИТЬСЯ ВЕЧНО». Последней вязкой мыслью, проскользнувшей сквозь боль и ужас, были они: Ингрид… Ребби… Простите… И наступила тьма. Не тишина смерти, а абсолютная, всепоглощающая пустота. Существо, закончив пытку, набросилось на бездыханное, изуродованное тело. Раздавались звуки хруста, чавканья, всасывания. Лес впитывал в себя последние следы Боба Грея — физические. А затем тело самого Существа начало меняться. Оно не просто приняло форму — оно скукожилось, перестроилось, подражая тому, что только что поглотило. Костлявые конечности втянулись, масса уплотнилась, вытянулась в человеческую фигуру, но неправильную, искажённую. Грим, грязно-белый и потрескавшийся, проступил на огромном лбу. Рыжий парик стал не отдельным предметом, а частью скальпа, неестественно торчащими жёсткими прядями. Костюм, когда-то бежевый, стал грязно-серым, будто вываленным в пепле и земле. Зубы в ухмыляющейся пасти остались острыми и множественными. А глаза… глаза стали жёлтыми, как у того волка из кошмара Ребби, и косили в разные стороны, но теперь в них горел не животный, а разумный, бесконечно древний и злобный огонь. Существо встряхнуло новыми плечами, потянулось. Из его нового рта вырвался звук. Сначала это было бульканье, потом хрип. А затем — громкий, маниакальный, до жути точный клоунский смех. Он был похож на смех Боба Грея, но лишённый тепла, доброты, души. Это была злая, пустая пародия, эхо в пустом кувшине. Смех раскатился по лесу, пугая ночных птиц до немоты. И совсем тихо, почти беззвучно, заглушённое этим кошмарным хохотом, из-за ствола ближайшей сосны, в пятнах крови, не своей, вырвалось одно-единственное слово, полное немыслимого ужаса и крушения вселенной: — Папа…