A Smile and a Ribbon

Стоило Ребекке переступить черту леса, как тьма поглотила её с ненасытностью живого существа. Свет карнавала исчез, словно его выключили. Сначала она ещё слышала хруст веток под чьими-то тяжёлыми шагами впереди — это должен был быть Боб. Но звуки быстро затихли, словно лесная чаща их проглотила. Наступила та самая густая, вакуумная тишина, которую она уже знала, от которой звенело в ушах. — Боб? — позвала она, и её голосок, такой тонкий в этой бездне, упал вниз без эха. — Папа? Отзовись! Тишина в ответ была насмешливой. И тогда из темноты прямо перед ней материализовалась фигура. Это была миссис Хартли. Но не живая. Та самая, с одним глазом, без руки и со сшитым ртом. Её единственный глаз с оранжевой искоркой внутри смотрел на Ребби с немым укором. Она открыла сшитые губы, и из разрыва между нитками полилась чёрная струйка и послышался шёпот: «Ты виновата… Всё из-за тебя…» Ребби вскрикнула и бросилась в сторону. Её сиреневый костюм цеплялся за каждую ветку, будто лес хотел её удержать. Из тени старых корней выползло нечто, напоминающее её отца и мать, но их тела были скручены, как после падения, кости торчали из разорванной кожи. Они тянули к ней руки, беззвучно шевеля расплющенными ртами. — Мама… Папа… нет… — всхлипывала Ребби, мечась между деревьями. Впереди, на тропинке, замерцали два жёлтых глаза. Огромный, гнилостный волк, которого она видела у забора, возник из ничего. Он не рычал. Он просто стоял, перекрывая путь, и его пасть медленно распахивалась, обнажая бесконечные ряды игольчатых зубов. От него пахло могильной землёй и гнилью. Ребби развернулась и побежала куда глаза глядят. Вокруг звенели, визжали и хохотали голоса — детские, взрослые, старушечьи. Это были призраки всех её страхов, пляшущие в темноте. Ленты в её волосах цеплялись за сучки, будто чьи-то невидимые пальцы пытались схватить её за них и притянуть назад. Земля то и дело проваливалась у неё под ногами, корни вздымались, чтобы споткнуть её. В отчаянии, захлёбываясь слезами и ужасом, она вновь, из последних сил, крикнула: — БОБ! ПАПА, ПОМОГИ! И будто в ответ на её мольбу, пробегая между двумя старыми соснами, она увидела его. Он стоял в луже лунного света, всего в двадцати шагах. Его костюм был в грязи и порван, лицо бледное, искажённое таким же животным страхом, что и у неё. Их взгляды встретились. — Папа! — вырвался у неё вопль облегчения, и она бросилась к нему, протягивая руки. Его глаза расширились от чистого, неподдельного ужаса. Не за себя — за неё. Он вскинул руки, как бы пытаясь остановить её на расстоянии, и его собственный голос, хриплый и разорванный, проревел, заглушая все лесные шумы: — НЕТ! РЕББИ, УБЕГАЙ ОТСЮДА! БЕГИ! ОНО ЗДЕСЬ! Он тоже сделал рывок к ней, чтобы оттолкнуть, укрыть, спасти. Но не успел он сделать и трёх шагов, как земля между ними вздыбилась. С сухим, кошмарным треском из почвы выросли чёрные, склизкие, как внутренности гигантского червя, стволы. Они сомкнулись в мгновение ока, образовав непроницаемую, пульсирующую живую стену, которая навсегда отделила её от него. — НЕТ! БОБ!! ПАПА! — закричала Ребби, в отчаянии ударяя кулачками по холодной, влажной поверхности. Она билась о неё, пыталась найти щель, протиснуться, но стена была монолитной. — НЕТ, НЕТ, НЕТ! Слепящая ярость и ужас заставили её побежать вдоль стены, ища конец, обход, любую лазейку. За стеной слышались какие-то ужасные звуки — шорохи, хлюпанье, но голос Боба больше не доносился. Вместо него лес вновь наполнился хохотом и шёпотом Оно, которое гнало её прочь, пугая новыми видениями, заставляя кружить на одном месте. В какой-то момент всё стихло. Смолкли и голоса, и смех. Ребби, выбившаяся из сил, прислонилась к дереву, судорожно глотая воздух, её тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью. И тогда она услышала его. Слабый, но такой родной голос. Голос Боба. Он звал её. Не кричал, а звал, с мольбой и отчаянием: — Ребби… здесь… помоги… детка… Сердце её ёкнуло. Он жив! Он зовёт на помощь! Забыв об осторожности, она рванула на звук. — Я иду! Папа, я иду! — кричала она в ответ, продираясь сквозь чащу. Голос становился всё ближе, яснее. Он вёл её через густые заросли, прямо к небольшой поляне, окружённой старыми соснами. Она выбежала на край, её взгляд метнулся, ища его. — Папа? Где ты? И тогда раздался крик. Такого крика она никогда не слышала. Это был нечеловеческий звук. Это был звук разрываемой заживо души, смешанный с невыносимой физической агонией. Он вырвался из самой гущи сосен, справа от неё, и пронзил её насквозь, леденя кровь. Ребби медленно, как в кошмарном сне, сделала шаг вперёд и выглянула из-за ствола сосны. И её вселенная рухнула окончательно и бесповоротно. Она увидела Боба. Его фигура, освещённая гнилостным сиянием трёх вращающихся огней, зависла в воздухе, опутанная чёрными, блестящими щупальцами. Одно из них было пронзено через его ладонь, другое — через лодыжку. Его лицо, такое родное и доброе, было искажено гримасой невыразимой муки. А вокруг него, из темноты, выходили другие щупальца и начинали свою работу. Она смотрела, как они впиваются в его плоть. Как тонкие, острые, как скальпели, отростки разрезают ткань костюма, а затем и кожу под ней. Как что-то большее и тупое с хрустом давит и ломает рёбра. Как тёмная кровь, чёрная в этом свете, хлещет из ран, брызгая на сосны, на мох, на неё. Она не могла пошевелиться. Не могла закрыть глаза. Слёзы текли по её лицу ручьями, но она их не чувствовала. В горле стоял ком, перекрывающий воздух, и беззвучный крик, который так и не мог вырваться. Её ум отказывался верить. Это не он. Это не может быть он. Это сон. Кошмар. Сейчас я проснусь в вагончике, и он будет рядом… Одна из щупалец, отрывая кусок ткани вместе с кожей с его плеча, метнула в сторону сгусток тёплой, липкой жидкости. Он шлёпнулся Ребби на щеку и пополз вниз, оставляя жирный, тёплый след. Кровь. Его кровь. Внутри у неё что-то порвалось. Звук. Мысли. Всё исчезло. Остался только ужасающий визуальный ряд и оглушительный рёв боли из его глотки. Она упала на колени, но не отворачивалась. Её руки сами поднялись и вцепились в голову, ладони прижались к ушам, пытаясь заглушить эти звуки. Но они проникали сквозь кости, прямо в мозг. Она видела, как его тело дергается в последних конвульсиях, как свет в его глазах — тех самых, голубых, грустных и добрых глазах — медленно угасает, поглощаемый пустотой. А потом его тело обмякло. Всё было кончено. Боба Грея не стало. И существо, это невообразимое НЕЧТО, набросилось на безжизненную форму. Раздался ужасный, мокрый звук — хруст, чавканье, всасывание. Лесная тишина была нарушена только этими кошмарными звуками пиршества. Он умер. Оно убило его. Съело. На моих глазах. Папа. Мой папа. Он звал меня… а я… я ничего не сделала. Я просто смотрела... Мысли были обрывистыми, бессвязными, как осколки разбитого зеркала, каждое из которых отражало одну и ту же сцену смерти. А затем тело Существа начало меняться. Оно сжималось, перетекало, подражая тому, что только что поглотило. Ребби, всё ещё заворожённая ужасом, наблюдала, как на огромном лбу проступает грязно-белый, потрескавшийся грим. Как рыжие пряди парика врастают в кожу головы, становясь её частью. Как костюм обретает грязно-серый оттенок, а в ухмыляющейся пасти сверкают острые, слишком многочисленные зубы. И глаза… глаза стали жёлтыми. Жёлтыми и косыми. В них не было ни капли души Боба, только древняя, бесконечная злоба. Это был Пеннивайз. Но не её Пеннивайз. Это была злая, извращённая пародия. Тень, украденная у света. Новое существо встряхнуло плечами, потянулось. И из его глотки вырвался звук, похожий на хрип, затем бульканье, а затем… смех. Громкий, страшный, до жути точный клоунский смех. Тот самый, что заставлял детей хохотать, но теперь он звучал как насмешка над самой смертью, над её горем, над всем, что она любила. От этого смеха кровь застыла в её жилах. Всё внутри онемело. Единственное, что смогли сделать её губы, — это беззвучно прошептать в кровавую, пахнущую смертью и сосной ночь: — Папа… И это слово было эпитафией, признанием полного, абсолютного конца. Конца Боба Грея. Конца её короткого счастья. И начала чего-то неизмеримо более страшного.