A Smile and a Ribbon

В ответ на её почти беззвучное «папа…» чудовище вдруг резко замолкло. Его смех оборвался, как перерезанная струна. Последовал жуткий, неестественный хруст — звук ломающихся и тут же вправляющихся позвонков. Голова лже-Пеннивайза на тонкой шее повернулась на сто восемьдесят градусов и замерла, уставившись прямо в ту точку, где пряталась Ребби. Во тьме вспыхнули его янтарные, косые глаза, выхватив из мрака ствол её сосны. Ребекка чисто инстинктивно вжалась в кору, став частью тени. Всё внутри онемело. Она забыла, как дышать. Руки в изодранных, запачканных землёй и хвоей перчатках сами поднялись и прижались ко рту, сдавив его, чтобы не вырвался ни звук, ни стон. Она зажмурилась, отчаянно пытаясь убедить себя: «Это сон. Кошмар. Я сплю. Сейчас проснусь. Проснусь, и Боб потреплет меня по волосам, а Ингрид засмеётся… Сейчас… сейчас…» Но вместо тепла руки она всем телом почувствовала Присутствие. Холодное, тяжёлое, давящее на психику, как свинцовая плита. Оно висело в воздухе перед ней. Она медленно, против воли, приоткрыла глаза. И распахнула их до предела. В паре сантиметров от её лица висело лицо лже-Пеннивайза. Огромный, потрескавшийся лоб, жёлтые, безумные глаза, сведённые к переносице. Из растянутой в ухмылке пасти сочилась густая, тягучая слюна, смешанная с чем-то тёмным. Передние зубы были кривыми, заострёнными, как клыки летучей мыши. Ребби не крикнула — она издала короткий, хриплый звук, полный абсолютного ужаса, и вжалась в ствол так, что кора впилась ей в спину. — А кто это у нас тут? — прошипело существо, и его голос был пародией на бархатный баритон Боба, но искривлённой, шипящей, с мокрым присвистом. Оно неестественно наклонило голову набок, почти на девяносто градусов. Капля липкой слюны оторвалась от его губы и упала на разорванный лиф её сиреневого костюма. — Малышка Реббиии… Ищешь папочку? Оно хихикнуло — сухим, трескучим звуком, похожим на ломающиеся сухие ветки. Ребекка лишь тяжелее задышала, её грудь судорожно вздымалась, а в глазах стоял стеклянный, животный ужас. — Мышонок попался в мышеловку, — пропело Оно, и его пасть раскрылась шире, нечеловечески широко. Нижняя челюсть отвисла, обнажая бесконечные ряды острых, как иглы дикобраза, зубов, уходящих в чёрную бездну глотки, где ещё мерцали отсветы Мёртвых огней. Он двинулся вперёд, чтобы впиться этими зубами в её лицо. И в этот миг сработали не разум, а мускулы, выдрессированные годами изнурительных тренировок. Её тело, гибкое и сильное, рванулось в сторону, кувыркнулось через подвернувшуюся под ногу корягу. Зубы чудовища с глухим стуком вонзились не в её плоть, а в кору сосны, глубоко, до самого ствола, вырвав щепки. Ребби не думала. Она бежала. Бежала, что есть мочи, не разбирая дороги, по камням, корням, через папоротники, чувствуя, как ленты в волосах развеваются, как порванный костюм цепляется за всё. И со всех сторон — сверху, с ветвей, снизу, из-под корней — раздался тот самый смех. И голос, теперь шепелявящий и булькающий из-за огромных зубов: — Тебе не убежать, малышка Бэкки! Ты в моём доме! В моей игре! Мы здесь все летаем! Мама! Папа! Бобби! И ты полетишь… прямо ко мне в животик! Его пестрый, грязный костюм мелькал среди деревьев то справа, то слева, то прямо перед ней на мгновение, и всегда сопровождался вспышкой жёлтых глаз и хохотом. Лес снова ожил, помогая охотнику. Ветви хлестали её по лицу, оставляя царапины. Корни выскакивали из-под ног, пытаясь споткнуть. Из темноты протягивались знакомые, изуродованные руки: её родителей с переломанными позвоночниками, миссис Хартли с единственным глазом. Они шептали, звали, пытались схватить. — Помогите! Кто-нибудь! ПАПА! — истошно кричала Ребби, хотя разумом понимала, что это бесполезно. Её голос срывался на визг. Волосы растрепались, одна из бирюзовых лент осталась висеть на кривой, сухой ветке, как жуткий трофей. Лицо и руки были исполосованы царапинами, сиреневый костюм висел лоскутьями, обнажая синяки и ссадины на бледной коже. И вдруг дорогу ей преградила высокая, прямая фигура, стоящая в тени между двумя елями. Сердце Ребби бешено заколотилось, надежда, жестокая и нелепая, на мгновение ослепила её. Он выжил? Он выбрался? — Боб? — выдохнула она, замирая. Разум кричал, что это ловушка, что она видела, как его разорвали на части. Но сердце, это глупое, любящее сердце, рванулось к этому силуэту. Фигура медленно обернулась. И у Ребби в жилах действительно, физически застыла кровь. Это был Боб. Но не живой. Это было то самое, изуродованное тело, которое она только что видела. Костюм висел кровавыми лоскутьями, обнажая груду разорванных мышц и белые осколки рёбер. Голова была повёрнута под неестественным углом, одно из голубых глаз отсутствовало, из пустой глазницы сочилась чёрная жижа. Он протянул к ней руку — вернее, окровавленную культю, из которой торчали обломки костей. — Почему… ты не помогла мне… — прохрипел он голосом, в котором смешались голос Боба и скрип ржавых петель. — Мышонок… Я звал… Я так боялся… Ребекка издала звук, средний между визгом и стоном, и отшатнулась, спотыкаясь. И в этот момент сзади, с тихим шорохом, что-то схватило её за плечи. Хватка была железной, холод проник сквозь ткань. Она резко повернула голову. Янтарные глаза горели в сантиметре от её собственных. Зловонное дыхание обожгло её лицо. — Попа-а-алась, — пропело существо, растягивая слово, полное сладостного торжества. И тогда из-под его белых перчаток, разрывая ткань, вылезли не пальцы, а длинные, острые, чёрные когти. Они вонзились ей в плечи, пронзая кожу, мышцы, цепляясь за кость. Боль была ослепительной, острой и леденящей одновременно. Ребби закричала — пронзительно, на грани разрыва голосовых связок. И снова, в последнем, отчаянном порыве, её тело, воспитанное для полёта, сработало. Она рванулась вперёд, выворачиваясь из хватки с неестественной для измученного ребёнка силой. Когти, выходя, порвали ткань костюма на лопатки и оставили на её коже четыре глубоких, жгущих раны. Тёплая кровь тут же начала сочиться, пропитывая тряпки. Она отбежала на несколько шагов, спина горела адской болью. И в этот миг её нога наступила на скользкую, скрытую мхом корягу. Послышался хруст, и она полетела вперёд, кувыркаясь по крутому склону. Она кричала, цепляясь за мох, за траву, за острые камни, которые рвали её ладони и колени. Мир превратился в карусель тёмных стволов, звёздного неба мельком и жёлтых вспышек смеха сверху. Она катилась, пока не рухнула на дно глубокой, заросшей папоротником канавы, вырытой когда-то лесным ручьём. Удар о землю выбил из неё остатки воздуха. Она лежала на спине, беспомощно, как разбитая кукла. Глаза, полные слёз, грязи и ужаса, смотрели вверх, на узкую полоску ночного неба между высокими краями канавы. Всё тело ныло от боли, раны на плечах жгли, изо рта сочилась кровь от прикушенного языка. Сверху, с края обрыва, донёсся тихий, скрипучий звук — будто кто-то на цыпочках подошёл к самому краю и замер, вслушиваясь. Потом — тихий, мокрый смешок. Ребби попыталась приподняться на локтях, но адская, острая боль пронзила её правую ногу от лодыжки до бедра, вырвав из груди не крик, а судорожный, жалкий всхлип. Нога была вывихнута, а может, и сломана. Она беспомощно упала на спину, смотря в чёрное небо сквозь слезы. В отчаянии, почти шепотом, она позвала последний раз: — Помогите… кто-нибудь… папа… И тогда перед ней, из кромешной тьмы чащи, медленно выплыл шар. Алый, глянцевый, идеально круглый воздушный шар. Потом второй. Третий. Они появились бесшумно, будто вырастая из самого воздуха, и зависли на уровне её глаз. А за ними, в самой гуще мрака, вспыхнули два янтарных пятна. Глаза. Раздался смех. Не просто клоунский, а визгливый, пронзительный, завывающий, как сирена, смех, от которого зашевелились листья даже у безжизненных деревьев. Из-за занавеса из шаров и теней выплыла фигура. Грязно-серый костюм, неестественно длинные руки, рыжие, слипшиеся пряди. Пеннивайз. Он двигался нелепой, крадущейся походкой, подпрыгивая на месте, его огромные башмаки бесшумно касались земли. — Бэкки, Бэкки, Бэкки… — протянуло существо голосом, в котором смешались сладковатые нотки и скрип ржавого гвоздя по стеклу. — Куда же ты собралась, наша маленькая потеряшка? Ребекка, стиснув зубы от боли, инстинктивно начала отползать назад, волоча за собой повреждённую ногу. Её ладони скользили по влажному мху и острым камням. — Не убегай от папочки, — сюсюкающе сказало чудовище, приседая в шутовской позе. Его жёлтые глаза сузились от наслаждения. — Иди ко мне… в мои нежные, крепкие объятия. Ты же любишь, как папочка поёт тебе на ночь? И затем Оно запело. Голос его исказился, пытаясь подражать бархатному, мягкому баритону Боба Грея, но получалась кошмарная пародия — хриплая, с булькающими обертонами: «Sov nu lille pige… Drøm nu søde drøm…» (Sleep now little girl...Dream now, sweet dream...) Это была та самая датская колыбельная, которую Боб пел ей в те самые трудные ночи, когда кошмары после встречи с монстром не давали уснуть. Теперь она звучала как насмешка, как пытка. — Нет! — застонала Ребби, сжимая виски окровавленными пальцами, будто пытаясь вырвать этот звук из головы. Слёзы текли ручьями, смешиваясь с грязью на лице. — Нет, ты не он! Ты не Боб!! — Оооу, — протянуло существо, притворно огорчённо склонив голову. — Ты права, мышка. Я не твой папочка. Ах, да… я же его скушал. Всё до последней косточки. Хрум-хрум! Оно фривольно рассмеялось, наблюдая, как её тело сотрясают новые рыдания. Оно приближалось, а Ребби упёрлась спиной в земляную стену канавы. Отползать дальше было некуда. Боль в ноге пульсировала, отнимая последние силы. — Но ведь и Бобби не был твоим папочкой, — вдруг сказало Оно задумчиво, останавливаясь в паре шагов от неё. — У тебя ведь был свой, да? Оно подскочило к ней с нечеловеческой скоростью, нависло. И его лицо начало плыть. Грим сполз, обнажив кожу, которая тут же покрылась шрамами, синяками, а затем и вовсе изменила черты. Перед ней возникло изуродованное, залитое кровью лицо Джонатана Миллса, её отца, с неестественно вывернутой шеей и пустыми глазницами, из которых капало что-то чёрное. — Ну же, поздоровайся с папой, птенчик! — прохрипела тварь голосом, в котором угадывались хрип её отца и ледяной шепот Оно. Его рука — уже не в перчатке, а окровавленная и с торчащей костью — схватила её за запястья, сжимая с такой силой, что кости затрещали. Ребби завизжала, пытаясь вырваться, но её силы были на исходе. — Пожалуйста… отпусти меня… — выдавила она, голос её был тонким, разбитым. — Ох, нет-нет-нет! — замотал головой клоун, уже вернувшись к своему обличью. Его глаза сияли безумным весельем. — Я не могу, не могу! Твой страх… он такой сочный, такой вкусный! Пахнет слезами, болью и… о, да! Любовью! — Он наклонился так близко, что капли его липкой, вонючей слюны упали ей на лицо. — Ты так переживаешь за свою тыковку? За маленькую Ингрид? Ребби замерла, леденящее предчувствие сковало её хуже боли. — Не бойся, — прошептало Оно, и в его голосе прозвучала странная, зловещая уверенность. — Я обязательно до неё доберусь. Но не сейчас. Нет-нет. Она… она сама придёт ко мне. Годами позже. Она приведёт ко мне других маленьких, глупых птенчиков. Прямо в лапы. Просто чтобы одним глазком… взглянуть на своего драгоценного «папочку». И в этот момент в сознании Ребби, и без того повреждённом ужасом, вспыхнуло видение. Не просто мысль, а яркая, мучительная картина. Взрослая Ингрид, её лицо искажено одержимостью и горем, ведёт за руку маленькую, плачущую девочку по тёмному, сырому подвалу. На стене краской намалёвано: «Джунипер-Хилл». А в конце коридора, в луже света, ждёт, раскачиваясь, фигура в грязно-сером костюме с жёлтыми глазами. И Ингрид смотрит на неё не со страхом, а с болезненной, безумной надеждой. — НЕТ! — закричала Ребби, тряся головой, пытаясь отогнать этот образ. — Это неправда! Ты лжёшь! Ты пытаешься сломать меня! Клоун только рассмеялся — долгим, раскатистым, безумным хохотом, который эхом отозвался в лесу. Но, казалось, ему наскучила прелюдия. Его лицо стало серьёзным, а в глазах вспыхнул чистый, ненасытный голод. Он наклонился к её лицу, его пасть растянулась в неестественно широкой улыбке. — Пора летать, Реббииии! — прошипел он. — Иди к папе! Его пасть разверзлась, став черной дырой. А в глубине этой дыры, в самом горле, зажглись три огня. Мёртвые огни. Они завертелись с бешеной скоростью, затягивая в себя её взгляд, её разум, её душу. Ребби не смогла отвести глаз. Они остекленели, покрылись белесой дымкой. Мир вокруг пропал. В её голове пронеслись все кошмары: падающие родители, Хартли с ножницами, волк с жёлтыми глазами, изуродованный Боб. Но теперь к ним добавились другие — толпы незнакомых детей, плачущих в темноте, взрослая Ингрид с пустым взглядом, и бесконечный, всепоглощающий хохот. Голоса слились в один оглушительный рёв страха и отчаяния. И среди этого хаоса, сквозь вопли и смех, она вдруг услышала один-единственный голос. Ясный. Чистый. Родной. Полный такой безграничной, отеческой любви и боли, что он пробился сквозь любые кошмары: «РЕББИ! БЕГИ!! БЕГИ ОТСЮДА!!» Это был голос Боба. Не призрака из видения, а его голос. Настоящий. И случилось невероятное. Существо перед ней вздрогнуло, будто получив удар током. Его пасть с громким, влажным щелчком захлопнулась, гася Мёртвые огни. Оно неестественно выгнулось, его тело свела судорога, бубенчики на костюме забили бешеную, хаотичную дробь. Клоун отпрянул от неё, спотыкаясь, и издал рычащий, полный ярости и растерянности звук: — Что за… Ты не можешь… ЭТОГО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ! Его снова передёрнуло, кости хрустнули. Он замер, скрюченный, трясясь. Ребби, едва придя в себя от встречи с огнями, тяжело дыша, подняла глаза. И увидела. Рядом с монстром, полупрозрачный, мерцающий, как отражение в грязной воде, стоял призрак Боба Грея. Он был таким, каким она запомнила его в последний раз — в своём клоунском костюме, но без грима, с лицом, искажённым не болью, а яростной решимостью. Его полупрозрачные руки впились в плечи чудовища, удерживая его, оттягивая назад. Казалось, он бился с ним в немой, отчаянной схватке. — Папа?.. — беззвучно прошептали её губы. Слёзы, горячие и солёные, снова потекли по грязным щекам. Призрак Боба будто услышал. Он на миг оторвался от борьбы и повернул к ней голову. Его голубые, теперь уже светящиеся мягким светом глаза, встретились с её взглядом. На его лице не было ужаса. Была лишь бесконечная нежность и та самая отцовская команда, не терпящая возражений: — Мышонок… Беги! — прозвучало у неё в голове, не голосом, а самой мыслью, тёплой и ясной. — Спасайся! Ну же! БЕГИ!!! Этот призыв, этот последний дар любви, влил в её измученное тело странную, адреналиновую силу. Не думая, не чувствуя боли, она упёрлась руками в землю, поднялась на одну ногу, а потом, превозмогая невыносимую боль в повреждённой, повинуясь чистой воле к жизни, рванула в сторону, прочь от канавы, прочь от монстра. Позади раздался оглушительный, бешеный рёв чудовища, смешанный со звоном рвущихся бубенцов и каким-то странным, похожим на крик боли, звуком. Она бежала, точнее, пыталась бежать, ковыляя и спотыкаясь, по тёмному лесу. Деревья мелькали, ветки хлестали, но теперь они не пытались её поймать — они просто были на пути. Она не знала, куда бежит, лишь вперёд, прочь от того места. И вдруг, сквозь шум в ушах и собственное тяжёлое дыхание, она различила другой звук. Гул. Гомон. Далекая музыка. Карнавал. Надежда, острая и болезненная, кольнула её в сердце. Она собрала последние силы и поплелась на звук, волоча ногу. Но силы были на исходе. Темнота начала сгущаться у неё перед глазами, нога подкосилась окончательно. Она сделала последний, неуверенный шаг, протянула руку к мерцающим вдали огням… И рухнула на землю, как подкошенная. Сознание начало уплывать, как вода сквозь пальцы. Последним, что она почувствовала перед тем, как погрузиться в беспамятство, было не боль, не холод, а ледяное дуновение из леса за спиной и тихий, скрипучий звук шагов, приближающихся к ней по мху. Из темноты, со стороны леса, к её распростёртому телу медленно, неотвратимо тянулась когтистая, серая лапа в порванной белой перчатке.