A Smile and a Ribbon

Чуть раннее, когда Ребекка ушла искать Боба, Ингрид заканчивала последние штрихи. Она нервничала, в десятый раз поправила пушистый парик, золотой рожок на поясе, проверила грим в потёртом зеркале. Оставшись одна, она уселась на старый мягкий диванчик, пропахший табаком и кожей — любимое место отца для отдыха после выступлений. Она ждала, прислушиваясь к каждому шороху за дверью, собираясь с духом для их дебюта. Но время тянулось неестественно долго. Ни Боб, ни Ребби не появлялись. Внутри у Ингрид разливалось тяжёлое, леденящее предчувствие, с которым она была знакома слишком хорошо — оно приходило каждый раз, когда что-то шло не так в их маленьком мире. Она покинула гримёрку и вышла на улицу как раз в тот момент, когда услышала объявление Джима. — …вынуждены, к сожалению, отменить повторное выступление Пеннивайза! — голос зазывалы звучал натянуто-весело, но в нём слышалось раздражение. — Технические неполадки! Но не расстраивайтесь, для вас выступает… Их выступление. Отменили. Ингрид хотела подойти, спросить, но Джим, обычно подмигивавший ей, прошёл мимо, не взглянув. Его лицо было озабоченным и хмурым. Тревога превратилась в панику. Ингрид бросилась на поиски. Она металась между шатрами, заглядывала за балаганчики, спрашивала у артистов, бормоча одно и то же: «Вы не видели моего папу? А Ребби? Ребекку Миллс?» Ответы были отрицательными или растерянными. И вдруг её чуткий слух уловил взволнованный шёпот неподалёку, за углом склада с реквизитом. — Что? Просто исчез? — произнёс взволнованный женский голос гадалки мадам Флоры. — Не волнуйся, пока не ясно, что случилось, — отвечал Джим, но в его тоне не было уверенности. — Это точно его? — спросил кто-то ещё. — Конечно, вот монограмма. Нашли там, у самой опушки… Ингрид сковал ледяной страх. Она медленно, как во сне, направилась к голосам. — Кто это мог сделать? — Не скажу, пока не найдём следов… — снова ответил Джим. — И… тела нет? — голос задрожал. — Господи… — Мои люди прочесывают лес, но скорее всего его что-то утащило, я не знаю… — Джим развёл руками, и в этом жесте была беспомощность. В этот момент один из рабочих тронул его за локоть и кивнул в сторону. Все взгляды разом устремились на Ингрид, застывшую в нескольких шагах. В глазах артистов читался ужас, растерянность и жгучая жалость. Джим тяжело вздохнул, словно принимая на себя непосильную ношу, и сделал несколько неуверенных шагов к ней. В его руке, сжатой в белый от напряжения кулак, виднелся кусочек ткани. Она узнала его сразу. Папин шёлковый платок. С алыми каллиграфическими буквами «R.G.», которые с такой любовью вышивала мама. Ткань была грязной, измятой и… в тёмных, бурых пятнах. Джим остановился перед ней, не зная, как начать. — Нашли в лесу… — проговорил он хрипло. — Может, волки… ещё что… Он медленно, будто боясь её испугать, протянул платок. Ингрид дрожащей рукой дотронулась до шёлка, а потом взяла его в свои маленькие ладони. Ткань была холодной и липкой в тех самых тёмных местах. Запах… запах был металлическим и чужим. — Папа… — выдохнула она, а затем её голос сорвался на пронзительный, раздирающий душу крик: — ПАПОЧКА! Рыдания, долго сдерживаемые, вырвались наружу, сотрясая её худенькое тело в новом, неношеном костюме. Одна из актрис поспешила обнять её, прижав к своей грубой одежде. Но Ингрид вырвалась. Она подняла залитое слезами лицо к Джиму, и в её глазах, помимо горя, вспыхнул новый, острый ужас. — А Ребби? Где Ребби?! Джим растерялся. — Ребби? А разве она была не с тобой?.. В этот миг со стороны леса, оттуда, где искали Боба, раздался отчаянный крик: — СЮДА! СКОРЕЕ! НУЖНА ПОМОЩЬ! СРОЧНО!! Все, забыв на мгновение обо всём, рванули на зов. Ингрид, стиснув в руке окровавленный платок, побежала за ними, её ноги подкашивались. То, что они увидели, заставило впечатлительных ахнуть. Один из рабочих нёс на руках маленькую, безвольную фигурку в изодранном, грязном, когда-то сиреневом костюме. Это была Ребби. Её лицо и руки были исполосованы глубокими царапинами, волосы спутаны и в листьях, а на бледной, почти прозрачной коже проступали синяки. Но самое страшное — это были глубокие, рваные раны на её плечах и спине, похожие на следы от огромных когтей. Одна нога неестественно вывернута. — РЕББИ!! — завопила Ингрид, и её крик был полон такого отчаяния, что окружающие вздрогнули. — Лекаря! Скорее лекаря! — заорал Джим, срываясь на крик, и сам бросился помогать нести девочку. Ребекку перенесли в их вагончик и уложили на кровать Боба — узкую, пустующую теперь и страшную в своей пустоте. С приходом лекаря началась тяжёлая, молчаливая работа. Он обрабатывал раны, накладывал повязки, вправлял вывих, качая головой. Ингрид, стиснув зубы, чтобы не разрыдаться снова, помогала как могла: подавала бинты, воду, смахивала со лба подруги пот и грязь. Она не могла позволить судьбе отнять у неё последнего близкого человека. Не могла. Люди Джима до глубокой ночи прочесывали лес. Они вернулись ни с чем. Ни тела, ни других следов. Боб Грей бесследно исчез, как до него миссис Хартли. Джим, оставшись наедине у своего вагончика, зло и бессильно ругался, пинал ящики, но когда думал, что никто не видит, его плечи ссутуливались, а он проводил рукой по лицу, смахивая несуществующую пыль или, может, что-то другое. Когда с перевязками было покончено и лекарь ушёл, вынеся вердикт «теперь только покой и время», Ингрид осталась одна. Она сидела на полу у кровати, ухватившись за перевязанную, холодную ладонь Ребби, и тихо плакала, пока изнеможение не сморило её. Она уснула там же, склонив голову на край матраса, не отпуская руки подруги.

***

Ребби же всё это время проживала ад заново. Без сознания её разум метался в самом сердце кошмара. Она снова видела чёрные щупальца, рвущие плоть Боба, слышала его последний крик, чувствовала ледяное дыхание и жёлтые глаза. Картины сменяли одна другую, пока в финале не возникла та самая когтистая лапа в белой перчатке, тянущаяся к ней из темноты, и за ней — вспышка янтарных огней и оглушительный, безумный хохот. В немом, беззвучном крике Ребекка распахнула глаза. Ужас, дикий и всепоглощающий, схватил её за горло. Она заозиралась, выпученными глазами выискивая в полумраке знакомые очертания. Перед ней всё ещё стояли тени леса, чудились стволы деревьев. Но она лежала… на кровати. На его кровати. Пахло им — табаком, мылом, грустью. Это осознание ударило, как ножом. Она услышала тихое, прерывистое дыхание и всхлипы рядом. Чуть повернув голову, скрипящую от боли, она увидела спящую Ингрид, крепко сжимающую её раненую руку. Лицо подруги было заплакано, даже во сне. Обрывки той ночи — кровь, боль, крик, янтарные глаза — нахлынули с новой силой. Горячие, бесшумные слёзы хлынули из её глаз, заливая щёки и стекая на подушку, пропахшую Бобом. Она громко, судорожно всхлипнула, и это её выдало. Ингрид вздрогнула и тут же открыла глаза. Увидев бодрствующую Ребби, её лицо на миг осветилось безумной, хрупкой надеждой. Но тут же помрачнело, увидев слёзы и дрожь, сотрясающую тело подруги. — Ребби… ты дома… ты в безопасности, — зашептала Ингрид, сама едва сдерживаясь. — Всё кончилось… Но Ребби понимала. Она понимала всё. Безопасность была иллюзией. Боб был мёртв. Его убили на её глазах. И Оно… Оно было здесь. Оно надело его лицо. И оно могло вернуться. Весть о том, что Ребекка пришла в себя, разлетелась по карнавалу со скоростью лесного пожара. Вскоре маленький вагончик заполнился людьми. Артисты, рабочие, даже братья Сантини заглянули на порог. Их лица были полны сочувствия, но ещё больше — жгучего, нездорового любопытства и страха. — Ребекка, детка, что случилось? — наперебой начали они, толкаясь в тесноте. — Кто это сделал? Видела ли ты Боба? Где он? Что там в лесу? Тебя что, волки? Или… люди? Может, те бандиты из города? Вопросы сыпались на неё градом, голоса сливались в оглушительный, давящий гул. Ребекка переводила свои огромные, полные остаточного ужаса глаза с одного говорящего на другого. Её губы дрожали. Она пыталась открыть рот, чтобы ответить, чтобы крикнуть, чтобы рассказать о чудовище, о глазах, о том, как оно ело Боба… Но ничего не вышло. Из её горла не вырвалось ни звука. Только тихий, хриплый выдох. Словно кляп из ледяного страха и невысказанной боли намертво закупорил её голосовые связки. Она снова попыталась — и снова молчание. Это осознание, что она не может говорить, что её самый страшный кошмар теперь заперт внутри, не имея выхода, испугало её ещё сильнее. Она беззвучно забилась в рыданиях, её тело затряслось в новой, истерической дрожи. — Хватит! — вдруг крикнула Ингрид, вскакивая и заслоняя собой кровать. Её детский голос прозвучал с неожиданной силой и яростью. — Вы её пугаете! Уйдите! Все уйдите! Вперёд протиснулся Джим. Его лицо было суровым. — Да заткнитесь вы все! — рявкнул он, и толпа сразу притихла. — Ребёнка до полусмерти изувечили, а вы тут как стервятники! Вон! Все, пошли вон отсюда! Он стал грубо, но без злобы, выталкивать артистов за дверь, ворча себе под нос о бесчувственных болванах. Перед тем как закрыть дверь, он обернулся к девочкам, и его взгляд смягчился. — Отдыхайте, — тихо сказал он. — Поправляйся, малышка. Всё будет… — он не закончил фразу, лишь тяжело кивнул и вышел, притворив дверь. Тишина, наступившая после ухода толпы, была почти такой же гнетущей. Ребекка продолжала плакать, её тело судорожно вздрагивало от беззвучных рыданий и боли в каждой ране. Ингрид осторожно обняла её, прижимая к себе, шепча бессвязные слова утешения: «Всё хорошо, всё кончилось, я с тобой, мы вместе…» Но Ребби, прижавшись лицом к плечу подруги, чувствовала лишь ледяную пустоту и всепоглощающую правду. Ничего хорошего больше не будет. Боба нет. А То, что забрало его, надело его улыбку. И оно где-то рядом. Оно знает, где она. И оно обещало вернуться. За ней. За Ингрид. Тихий, беззвучный крик продолжал звучать внутри неё, не находя выхода, превращаясь в вечную, леденящую тишину самого сердца.