A Smile and a Ribbon

Так потянулись дни, долгие и мучительные. Карнавал продолжал свою бурную жизнь — музыка шарманок, крики зазывал, сладкий дым жаровен, — но тень несчастья висела над ним плотной, кисейной завесой. Публика, особенно дети, сбивчиво спрашивали: куда же пропал весёлый, танцующий клоун Пеннивайз? Джим отшучивался неловкими фразами, хотя сам как и другие артисты задавались тем же леденящим вопросом. Были ещё попытки — вялые, больше для очистки совести — пройтись по опушке, поискать хоть какой-то след. Но лес молчал, словно проглотив свою жертву без остатка. Маленькая Ингрид, осиротевшая в один миг, отчаянно старалась не падать духом. Она украдкой утирала слёзы рукавом своего простого платья, когда боль утраты накатывала неумолимой, тяжёлой волной, и продолжала ухаживать за Ребеккой. Той, однако, от часа лучше не становилось. Наоборот. Ночью Ребби почти перестала спать. Даже рядом с Ингрид, в узкой кровати, она лежала, зажмурившись, но каждую мышцу её тела сквозило напряжённое ожидание. А если сон всё же накатывал, им безраздельно владел один и тот же кошмар: безумный хохот, жёлтые, светящиеся в темноте глаза, и чёрные, когтистые лапы, высовывающиеся из порванных белых перчаток. Она просыпалась в немом крике, её горло сжималось так, что не хватало воздуха, и ей казалось, что из каждого угла вагончика, из-под кровати, из тени занавески вот-вот выпрыгнет чудовище в клоунском обличье и вцепится своими острыми зубами в неё, а потом и в Ингрид. К прежним ранам прибавился новый, всепоглощающий страх темноты. Лампа в вагончике теперь горела всю ночь, жалко и тревожно. Голос так и не вернулся к девочке. Он словно навсегда застрял в том лесу, в том последнем крике. Теперь её общение — это были только слёзы, тихие, бесконечные, и мелкая, неконтролируемая дрожь, пробегавшая по телу даже в спокойные минуты. На разговоры ни с кем она не шла. Забившись в угол кровати, она прижимала к себе подушку — ту самую, что ещё хранила слабый, ускользающий запах Боба, но теперь больше пропитанную солёной горечью её слёз. Ингрид пыталась. Она говорила тихие, успокаивающие слова, читала вслух отрывки из потрёпанных книг отца, приносила ей тёплое молоко. Но взгляд Ребби оставался пустым и устремлённым в какую-то внутреннюю бездну, куда Ингрид не могла за ней последовать. Даже карнавальный лекарь, сменив повязки на её плечах, только качал седой головой: — Раны затянутся, девочка крепкая. А вот душа… Душа сильно повреждена. Тут не мои снадобья помогут. Это «повреждение души» вызывало всё большую тревогу у взрослых. Артисты английской труппы — бородатая дама, старик Альфонсо, даже угрюмый дрессировщик — искренне переживали за свою маленькую любимицу. Братья Сантини, конечно, тоже сочувствовали, но их сочувствие было отмерено строгой деловой меркой. Они были дельцами. А потеря двух ключевых, прибыльных артистов — Боба и, что теперь стало очевидно, Ребекки — уже начинала, пусть пока и не ощутимо, сказываться на кассе. Содержать в своём кармане постепенно сходящего с ума ребёнка, было невыгодно. Совсем. Однажды, проходя мимо задней стенки главной сцены, Ингрид услышала оживлённый, резкий спор на повышенных тонах. Сердце ёкнуло. Она прижалась к деревянной стене, затаив дыхание. Из-за угла доносились голоса. Подкравшись поближе и выглянув, она увидела картину: в клубах пыли, освещённые косым лучом закатного солнца, стояли братья Сантини — оба упитанные, в дорогих, но потёртых на локтях пиджаках. Рядом с ними — Джим, сдвинувший цилиндр на затылок, и несколько артистов английской труппы: старый фокусник Альфонсо, жестикулирующий своей единственной рукой и угрюмый дрессировщик, скрестивший на мощной груди руки. — …понимаете, это для её же блага! — настаивал один из братьев, Карло, разводя руками. Лицо его было спокойным, убедительным, как у адвоката. — Девочке нужна специализированная помощь. Настоящая. А не наши шарманки и пляски. В Джунипер-Хилл, лечебнице на западе штата, возле Касл-Рока, есть отличные специалисты… — В лечебницу для умалишённых?! — перебил его дрессировщик, и его бас, обычно глухой, прозвучал громко и резко. — Вы с ума сошли, Карло? Ребёнка, пережившего трагедию, — в дурдом? Её там сломают окончательно! — Она и так сломлена, — холодно парировал второй брат, Луиджи. — Вы видели её? Она не ребёнок, она — тень. Тень, которая пугает публику. Джим, до этого молча куривший, швырнул окурок и грубо растёр его каблуком. — Дайте ей время, чёрт возьми! — прорычал он. — Она не больная, она в шоке. От того, что увидела там, в лесу… Бог знает что. Мы все это понимаем. — Времени у нас нет, Джим, — Луиджи посмотрел на него без тени привычной фамильярности. Взгляд был стальным. — Репутация карнавала уже пострадала. Пропал клоун. Его протеже сошла с ума. Слухи ползут. Касса проседает. Мы не благотворительное общество. Тут не выдержал Альфонсо. Его тихий, обычно ироничный голос зазвенел, как лезвие. — Значит так? Бизнес превыше всего? Тогда слушайте. Наша труппа уезжает. Сезон здесь кончается. И Ребекку мы заберём с собой. Она наша. Мы её привезли, мы о ней и позаботимся. Она не будет вам мешать. Наступила короткая, напряжённая пауза. Карло Сантини поправил галстук. — Это… не самое разумное решение, Альфонсо. В её состоянии дорога… И тут в круг взрослых, словно маленький, тёмный смерч, ворвалась Ингрид. Она встала между Альфонсо и братьями, её бледное, исхудавшее лицо было искажено такой яростной решимостью, что мужчины на миг отступили в растерянности. — Нет! — выкрикнула она, и её тонкий голос дрожал, но не от страха, а от бешенства. — Нет! Я не отдам её! Ни вам, — она ткнула пальцем в сторону Сантини, — ни вам! — теперь палец был направлен на Альфонсо. — Она моя! Она единственная, кто у меня остался! Вы все… вы все хотите её забрать, как забрали папу! Я не позволю! Последние слова сорвались на пронзительный, детский визг, полный непереносимой боли. Слёзы, которые она так старательно сдерживала дни напролёт, хлынули потоком, заливая щёки, падая на пыльную землю. Джим сделал шаг вперёд, его лицо смягчилось. — Ингрид, тыковка, успокойся… никто ничего плохого… — Не подходи! — она отпрянула, как дикий котёнок. — Вы все врете! Вы хотите избавиться от неё, как от ненужной вещи! Я её не отдам! Ни за что! И прежде чем кто-либо успел её остановить, она развернулась и побежала, слепо, стирая слёзы кулаками, оставив за собой гробовое молчание группы взрослых.

***

Чуть погодя Джим нашёл её там, где и предполагал. У балаганчика Пеннивайза. С того самого страшного дня она даже близко не подходила к этому месту — боль была слишком острой, слишком свежей. И вот сейчас она сидела на покосившихся деревянных ступеньках крыльца, поджав под себя ноги в стоптанных башмаках, и плакала. Не рыдая, а тихо, безнадёжно, уткнувшись лицом в колени, а её худенькие плечи вздрагивали в такт беззвучным всхлипам. Джим тяжело вздохнул, постоял с минуту, давая ей понять, что он здесь, а потом медленно опустился рядом, скрипя половицами. Закурил. Они молчали долго. Только далёкий гул карнавала да прерывистое дыхание девочки нарушали тишину. — Я… я её не отдам, — наконец проговорила Ингрид, не поднимая головы. Голос её был хриплым от слёз. — Не позволю отправить её в этот… этот дом для сумасшедших. Она не сумасшедшая. Она просто… ей просто очень страшно. И англичанам… я им не верю. Они её увезут далеко, и я её больше никогда не увижу. А она… она останется совсем одна. Совсем. И ей будет так же страшно и одиноко, как мне сейчас. Джим глубоко затянулся, выпуская струйку дыма в прохладный вечерний воздух. Он смотрел куда-то в сторону темнеющего леса, и его обычно насмешливые глаза стали серьёзными, усталыми, по-взрослому мудрыми. — Слушай, тыковка, — начал он тихо, без привычного балагурства. — И выслушай до конца. Мне тоже не хочется, чтобы наша малышка Ребби куда-то уезжала. Видеть её такой… это как нож в сердце. Но посмотри на неё правдиво. Она здесь, среди этих шатров, среди этих звуков, которые ей теперь чудятся, — она сойдёт с ума по-настоящему. Каждый шорох будет для неё тем лесом. Каждая тень — тем ужасом. Здесь для неё нет покоя. Только кошмар наяву. Ингрид замолчала, прислушиваясь, её пальцы вцепились в подол платья. — В лечебницу, про которую говорили Сантини, её никто не отправит, — твёрдо сказал Джим. — Я этого не допущу. Слово старины Джима. Но… с Альфонсо и его труппой ей, возможно, стоит уехать. Далеко отсюда. Где нет Дерри. Нет этого леса. Где память, пусть и страшная, но хоть немного притупится. У них там свои врачи, свои порядки. Они её любят. Она для них своя. — Тогда я поеду с ней, — мгновенно выпалила Ингрид, поднимая на него заплаканное лицо. — Я не оставлю её одну. Мы будем вместе. Как и обещали друг другу. Джим покачал головой, и в его взгляде появилась неподдельная, острая жалость. — Не можешь, малышка. Тебе нужно здесь остаться. — Почему?! — в голосе Ингрид снова зазвучали нотки отчаяния. — Потому что здесь твой дом. Твой балаган. Твоё дело. Кто-то должен продолжить то, что начал твой отец. Боб Грей… — Джим на миг замолчал, подбирая слова. — Боб был не просто клоуном. Он был сердцем этого места для многих. Для тех детей, что ждали его выхода. Для таких, как мы. Его свет… он не должен погаснуть окончательно. А кроме тебя, Ингрид, его некому зажечь снова. Ты — его дочь. Его кровь. Его наследие. Ты должна остаться. Ради него. Ради себя. При этих словах плотина внутри Ингрид прорвалась снова. Она снова опустила голову на колени, и её тело сотрясло от новых, горьких рыданий. — Я не могу… Я не хочу… Мне так страшно без него… Я так по нему скучаю, Джим… Каждую минуту… Большая, тёплая, шершавая рука легла ей на спину, не гладила, просто лежала. — Знаю, дорогая. Знаю. — Голос Джима стал очень тихим, почти шёпотом. — Мне тоже его не хватает. Старины Боба. Его глупых шуток, его усталой улыбки после выступления… Он был хорошим человеком. Лучшим из тех, кого я знал в этой бродячей жизни. И я знаю наверняка — он бы не хотел видеть свою девочку в таком отчаянии. Он бы хотел, чтобы ты была сильной. Чтобы ты помнила не только его смерть, но и его жизнь. Его смех. Его искусство превращать боль во что-то красивое. Он помолчал, давая словам просочиться сквозь пелену горя. — Поэтому вы должны держаться. Вместе. Ты здесь. Ребби — там, далеко, но она будет жива, она будет поправляться. А ты… ты будешь здесь, и будешь нести его свет дальше. Чтобы он знал, где бы он ни был сейчас, что его дело в надёжных руках. В твоих руках, Ингрид. Он посидел с ней ещё немного, пока сумерки не сгустились в полноценную ночь, а огни карнавала не зажглись ярче. Потом осторожно, почти отечески, погладил её по тёмным, растрёпанным волосам. — Подумай об этом. Сердцем подумай. А я… мне пора, вечернее представление скоро. Он поднялся, кряхтя, и, бросив на неё последний, полный невысказанной грусти взгляд, зашагал прочь, растворившись в пёстром хаосе наступающего веселья. Ингрид осталась одна. В темноте, на ступеньках пустого, вымершего балаганчика, который когда-то был полон смеха и жизни. В её руке был скомканный платок отца, в ушах — слова Джима, а в сердце — невыносимая, раздирающая тяжесть выбора. Выбора между долгом и любовью. Между прошлым и будущим. Между светом памяти и мраком утраты.