Ты — моя обсессия.

Весь оставшийся день Уилл провел в состоянии липкого, парализующего оцепенения. Слова Майка в кабинете рисования вонзились в его мозг ядовитыми иглами. Каждый раз, когда в коридоре мелькала макушка Эдриана, Уилл резко отворачивался, утыкаясь в шкафчик или делая вид, что страшно занят тетрадью. В классе атмосфера должна была быть спокойнее, но для Уилла она превратилась в пытку. Эдриан, сидевший на своем привычном месте, весь урок пытался поймать его взгляд. Когда учитель отвернулся к доске, Эдриан наклонился вперед, почти касаясь плеча Уилла шепотом: — Уилл, эй. Что произошло в коридоре? Почему ты ушел с ним так... — он замялся, подбирая слово, — так покорно? Уилл замер, уставившись в пустую тетрадь. Его пальцы так сильно сжали карандаш, что грифель с треском сломался. Он не ответил. — Уилл, я серьезно. Этот Майк... он пугает меня. То, как он на тебя смотрит. Если он тебе угрожает, ты можешь сказать мне, — голос Эдриана был полон искреннего, чистого беспокойства. Уиллу хотелось закричать: «Замолчи! Ты не понимаешь, во что ввязываешься!». Каждое доброе слово Эдриана сейчас было подобно бензину, который он подливал в костер безумия Майка. Уилл максимально игнорировал его, даже когда Эдриан в конце урока легонько подтолкнул его локтем, пытаясь передать записку. Уилл просто встал и вышел из класса, не оборачиваясь, чувствуя на своей спине недоуменный и раненый взгляд нового знакомого. Ради безопасности самого Эдриана Уилл воздвиг между ними стену из ледяного молчания. Вечером дома всё было не лучше. Джонатан стоял на кухне, перебирая старые снимки, и стоило Уиллу войти, как старший брат тут же вскинул голову. Его взгляд, всегда проницательный и полный заботы, в этот раз был особенно тяжелым. — Уилл, постой, — Джонатан преградил ему путь. — Что происходит? Ты за неделю не произнес и десяти слов. Поговори со мной. Уилл почувствовал, как внутри него что-то надломилось. На мгновение ему захотелось рухнуть брату на грудь, разрыдаться и вывалить всё: про холодные руки Майка, про его безумные глаза, про угрозы, но как только он открыл рот, перед глазами всплыл Майк. Язык казался одеревеневшим, неповоротливым, Уилл чувствовал страх. — Ничего особенного, Джонатан, — голос Уилла дрогнул, но он заставил себя продолжить. — Просто... скоро выпускной, поступление, экзамены. Всё это страшно. Будущее кажется таким неопределенным. Джонатан долго смотрел на него. Он явно не поверил, его пальцы нервно перебирали края фотографии, но он увидел в глазах Уилла такую глухую мольбу оставить его в покое, что решил не дергать его дальше. Уилл выжал из себя подобие улыбки и почти бегом скрылся в своей комнате. После того как в этой комнате вчера он ночевал с Майком, теперь и это место казалось ему чужим. Уилл везде чувствовал себя не в безопасности. Хоть и Майка он не видел после того разговора в школе, Уиллу казалось, что он может вот-вот появится сзади него из неоткуда. Невольно Уилл вспомнил Эдриана. Как же ему было стыдно перед ним и грустно от того, что он действительно хотел сблизиться с ним. Но теперь его желания не играли ничего, ведь он подписал договор с Майком и каждая его ошибка могла обернуться убийством. Уилл тяжело сглотнул. Ему хотелось блевануть. Он кусал свои ногти и взглянул на окно. Несколько детей игрались во дворе, некоторые подростки весело проводили время вместе. Уилл смотрел на них с завистью, хотел бы чтобы все это было простым кошмаром или хотя бы оказаться на их месте. Ночь накрыла Хоукинс плотным саваном. Уилл забылся тревожным сном, из которого его вырвал резкий, яростный стук по стеклу. Тук-тук-тук! Он вскочил, задыхаясь. Голова взорвалась острой болью, в висках застучало. Стук повторился, на этот раз громче, настойчивее. Словно кто-то требовал вернуть долг. Уилл подошел к окну и, отдернув шторы, почувствовал, как сердце ухнуло куда-то в пустоту. Майк. Он стоял на узком козырьке. Свет луны делал его лицо мертвенно-бледным, а глаза черными провалами. Лицо Майка было предельно спокойным, но в том, как он сжимал челюсти, читалась едва сдерживаемая ярость. Он указал на ручку окна. Уилл помедлил лишь секунду. Он знал: если не откроет, Майк просто разобьет стекло, и тогда проснется Джонатан. А это было последнее, чего Уилл хотел. Он повернул ручку. В комнату ворвался холодный октябрьский воздух, Уилл отошел вглубь комнаты, съежившись от озноба. Майк легко, по-кошачьи, запрыгнул внутрь и  уже через секунду стоял посреди комнаты. Уилл смотрел на него с немым вопросом, ожидая удара или крика. Майк медленно осмотрел комнату, словно проверяя, не спрятал ли Уилл здесь кого-то, а затем зафиксировал взгляд на нем. Уилл смотрел на него с вопросом и затаенным ужасом. — Уилл, — собственное имя от Майка прозвучало как приговор. — Как ты начал говорить одно, а делать другое? Вопрос был пропитан ядовитым упрёком. Уилл смотрел на него, не зная, что и отвечать. — Что...? — прошептал он так тихо, что звук почти утонул в тишине. Майк начал медленно приближаться, и Уилл попятился назад, пока спиной не почувствовал шкаф. Майк подошел вплотную, уничтожая пространство между ними. Уилл зажмурил глаза, его сердце бешено колотилось. Майк резко взял его за подбородок и с грубостью заставил смотреть в свои глаза. Уилл заскулил от боли. В ноздри ударил запах Майка: грубый мужской одеколон и холод. — Ты обещал мне укоротить мою манию, — сказал он. — Сказал, что соглашаешься самому быть в моих руках. Так что это было сегодня? Уилл дрожал, его психика была истощена. — Вместо помощи ты ещё больше пробудил во мне желание убивать, — Майк наклонился и прошептал это прямо в ухо Уилла. — О чем ты... — не успел Уилл договорить, как Майк сильно схватил его за плечи, сжимая их до боли. Уилл всхлипнул. — Зачем ты подпустил к себе чужого? Разве ты не принадлежишь мне? — Майк чуть ослабил хватку, глядя в красные от слез глаза Уилла. — Жаль, Уилл, что это недостаточно для того, чтобы твой дружок завтра снова мог поздороваться с тобой. Уилл застыл. Холодный пот прошиб его до костей. Он собирался убить Эдриана? Прямо сейчас? Из-за него? Руки Уилла задрожали, и он крепко вцепился в куртку Майка, не давая ему уйти. — Нет... мы... м-мы же договорились... — Уилл смотрел на Майка с такой мольбой, что голос превратился в ломаный хрип. — Н-не трогай его, п-пожалуйста. Ноги Уилла стали ватными. Майка от этой просьбы ещё больше передёрнуло. В его мозгу резко вспыхнула сцена из детства. Та самая собака. Более 10 лет назад Майк никогда не был обычным ребенком, хотя долгое время ему удавалось успешно мимикрировать под «норму». Пока другие дети возились в песочнице, строя замки, Майк мог часами сидеть неподвижно, наблюдая за тем, как муравей пытается затащить в норку непосильную ношу, и в самый последний момент придавливал его пальцем. Не из злости, а из холодного любопытства: что произойдет с этой крошечной жизнью, когда цель будет почти достигнута? Родители, Карен и Тед, списывали его задумчивость на богатую фантазию, но случай с кроликом Нэнси сорвал все маски. Это произошло тихим субботним вечером. В доме стояла сонная, тягучая тишина. Нэнси прикорнула в кресле над учебником, а ее любимый пушистый кролик Барнаби мирно дремал в своей клетке, которую она забыла запереть. Майк зашел в комнату бесшумно. Он долго смотрел на мерное движение боков зверька, на его беззащитный розовый нос. Внутри у Майка не было жалости, только странный, зудящий вопрос: «Насколько легко прервать этот ритм?» Он протянул руки. Маленькие ладони обхватили теплую шею кролика. Майк начал сжимать пальцы, чувствуя, как хрупкие кости сопротивляются, как зверек начинает отчаянно дергаться в его руках. Майк не моргал. Он завороженно наблюдал за тем, как жизнь искрами угасает в маленьких глазах-бусинках. — Майк?! — резкий, полный ужаса крик Нэнси разрезал тишину. Она проснулась от звука возни. Увидев, как ее младший брат с абсолютно пустым, сосредоточенным лицом душит ее питомца, она вскочила, опрокидывая книги. Майк тут же разжал руки. Кролик, тяжело дыша и хромая, забился в угол клетки. — Ты... ты что творишь?! — Нэнси задыхалась от слез, прижимая руки к лицу. — Ты чуть не убил его! Господи, Майк! Что за монстр.. Майк стоял посреди комнаты, глядя на сестру. Слово «монстр» не обидело его. Напротив, оно отозвалось в нем странным, приятным резонансом. Оно было честным. Оно объясняло ту пустоту, которую он чувствовал внутри себя, пока другие дети плакали над разбитыми коленками. Монстр. Вечером в доме Уилеров шептались за закрытыми дверями. Карен дрожала, а Тед, обычно безучастный, мерил шагами гостиную. На следующее утро атмосфера была пропитана свинцовым беспокойством. Майка одели в его лучшую рубашку и, не проронив ни слова, повезли в город. Запах кабинета психолога, смесь старой кожи и антисептика. Майк запомнил на всю жизнь. Родители сидели в коридоре, сцепив руки, словно ожидали приговора в суде. Врач долго показывал Майку карточки с кляксами, спрашивал, что он чувствует, когда видит грустных людей. Майк отвечал так, как от него ждали. Он уже тогда понимал: чтобы быть свободным «монстром», нужно казаться самым лучшим мальчиком в мире. Из за чего психолог не смог заметить серьезную проблему. После серии тестов он просто сделал вывод, что Майк еще ребенок и не может в полной мере отвечать за свои поступки, мол, это «возрастная агрессия» или «непонимание границ». Родители заметно успокоились, списав всё на случайность. Но Нэнси почти месяц не разговаривала с братом, обходя его стороной. Майк же не чувствовал никакой вины. Он чувствовал только скуку. Всё изменилось в садике. В один из дней Майк, как обычно, отдалился от остальных детей. Он стоял у цветочной клумбы, с интересом рассматривая растущие цветы. Он уже протянул руку, чтобы сорвать одну из роз, просто чтобы посмотреть, как завянут лепестки в его кулаке, как вдруг услышал тихий голос. — Не надо. Майк обернулся. Перед ним стоял мальчик из другой группы. Майк сразу почувствовал к нему привычную угрозу и раздражение, еще одно препятствие, еще один свидетель. Но мальчик, глядя на то, как пальцы Майка сжимают стебель, произнес фразу, которая заставила Майка замереть. — Нельзя так делать. Каждая жизнь имеет смысл. Даже если это просто цветок, он хочет жить. Холодные и пустые глаза Майка, вонзились в незваного гостя. Пальцы, уже готовые сомкнуться на стебле розы, напряглись. — Проваливай, — грубо бросил Майк, и его голос, на удивление низкий для ребенка, прозвучал как предупреждение — Я делаю что хочу. Это просто трава. Уилл не убежал. Он лишь немного понурил плечи, и в его глазах промелькнула тихая, искренняя грусть, которая на мгновение сбила Майка с толку. Обычно дети либо плакали от его грубости, либо убегали жаловаться воспитателям. — Ты не понимаешь... — тихо произнес Уилл, подходя на полшага ближе. — У этой розы очень острые шипы. Видишь? Если ты сожмешь их так сильно, ты поранишься. Тебе будет больно, пойдет кровь... Зачем тебе делать больно самому себе? В этот момент внутри Майка что-то сместилось. Желание лишить цветок жизни, эта навязчивая, зудящая потребность разрушить «ритм» внезапно отступила, став какой-то незначительной и глупой. Его внимание полностью переключилось на мальчика перед ним. Майк с живым, почти научным интересом рассматривал Уилла: его мягкие черты лица, его открытую позу и то, как он искренне беспокоился о чужой боли, даже о боли того, кто только что ему нагрубил. Майк разжал пальцы. Цветок остался невредим. Уилл, заметив, что Майк больше не хмурится и в его взгляде исчезла та пугающая темнота, просиял. Его лицо осветила теплая, доверчивая улыбка, которая, казалось, разогнала тени вокруг них. — Вот видишь, так лучше, — радостно сказал Уилл. — Я Уилл. Я часто вижу, как ты сидишь тут один... Хочешь, будем дружить? Мы могли бы вместе рисовать или искать интересные камни у ручья. Майк молчал, пробуя на вкус это новое слово «дружба». Оно звучало странно, но рядом с Уиллом шум в его голове впервые за долгое время затих. После того дня они начали проводить вместе каждую свободную минуту в садике, а потом и после него. Сначала это были невинные игры. Они строили замки из песка, но Майк никогда не строил свой собственный, он всегда помогал Уиллу, его длинные пальцы с пугающей точностью воссоздавали детали, которые задумывал его друг. Но уже тогда воспитатели начали замечать странности. Если кто-то из детей пытался присоединиться к их игре и протягивал руку к их песочному замку, Майк замирал. Его лицо не искажалось гневом, нет. Оно становилось мертвенно-спокойным, а взгляд таким тяжелым, что другие дети инстинктивно отступали, чувствуя исходящую от него невидимую угрозу. Майк словно очертил вокруг Уилла невидимый круг, в который было запрещено входить кому-либо, кроме него самого. — Уилл не хочет играть в догонялки, — ровным, бесцветным голосом говорил Майк, когда к ним подбегали ребята, хотя сам Уилл даже не успевал открыть рот. — У него болит нога. Идите отсюда. Уилл, будучи мягким и бесконфликтным, лишь робко улыбался и кивал. Ему казалось, что Майк просто очень заботливый. Ему нравилось, что кто-то такой сильный и серьезный выделяет именно его. Однажды, когда им было по шесть лет, они сидели на заднем дворе дома Байерсов и рисовали. Уилл увлеченно раскрашивал дракона, а Майк просто сидел рядом, подперев подбородок рукой, и не отрываясь смотрел не на бумагу, а на профиль Уилла. Он изучал каждое движение его ресниц, каждый вздох. — Майк, почему ты не рисуешь? — спросил Уилл, оборачиваясь. — Мне нравится смотреть, как это делаешь ты, — ответил Майк. И добавил с такой серьезностью, которая не подобала ребенку: — Ты — самое красивое, что я когда-либо видел. Всё остальное не важно. В этот момент к ним подбежал Дастин, размахивая новой игрушечной рацией. — Эй, парни! Смотрите, что мне купили! Уилл, хочешь попробовать? Уилл с интересом потянулся к рации, но рука Майка перехватила его запястье. Хватка была не болезненной, но властной, неоспоримой. — Уилл сейчас занят, Дастин, — Майк даже не посмотрел на друга. — Иди поиграй с Лукасом. — Но Майк, это всего на минуту... — начал было Дастин. Майк медленно поднял глаза. В них на секунду вспыхнула та самая бездна, которую родители пытались лечить у психологов. Дастин осекся, пробормотал что-то невнятное и быстро ушел. Уилл посмотрел на Майка с легким недоумением. — Ты чего, Майк? Он же просто хотел поиграть. Майк разжал пальцы и нежно погладил запястье Уилла там, где только что его держал. — Я не хочу, чтобы тебя отвлекали – после этой фразы Майк так по-детски надул губы, что Уилл тогда лишь рассмеялся и прижался плечом к плечу Майка, пока тот был доволен. Насчёт собаки. Это произошло, когда им было по девять. В доме Байерсов стоял несмолкаемый звонкий лай и детский смех. Джойс, поддавшись долгим уговорам, купила Уиллу щенка. Это был крошечный золотистый ретривер, похожий на пушистое облако, которого Уилл назвал Честером. В тот день в гости пришли все: Лукас и Дастин наперебой пытались научить щенка давать лапу, спорили, какой корм лучше, и смеялись, когда Честер неуклюже заваливался на бок. Майк сидел чуть поодаль, на старом диване. Он не улыбался. Его взгляд, холодный и оценивающий, был прикован не к собаке, а к рукам Уилла. Уилл сидел на полу, и его лицо буквально светилось от счастья. Он прижимал щенка к себе, зарываясь носом в его мягкую шерсть, и ласково шептал: «Кто у нас такой хороший мальчик? Кто мой самый лучший друг?» Майк почувствовал, как внутри него что-то болезненно сжалось. «Самый лучший друг?» — эхом отозвалось в его голове. Слово «друг», которое Уилл когда-то подарил ему у клумбы с розами, теперь разбрасывалось на это безмозглое, скулящее существо. Прошли недели, но ситуация только ухудшалась. Каждый раз, когда Майк приходил к Уиллу, чтобы порисовать или посидеть в тишине, Честер вклинивался между ними. Уилл теперь постоянно отвлекался: то ему нужно было вывести щенка погулять, то принести ему миску с водой, то почесать за ушком. Майк видел, как пальцы Уилла, которые раньше сжимали только карандаш или руку Майка, теперь ласкают чужую шерсть. Ревность не была похожа на человеческую обиду. Это было физическое ощущение инородного тела в организме. Шум. Громкий, невыносимый лай, который мешал Майку обладать вниманием Уилла целиком. Однажды вечером они остались в комнате Уилла одни. Уилл лежал на ковре, а Честер возился рядом, лизая его в щеку. Уилл смеялся, тем самым чистым смехом, который Майк считал своей собственностью. — Майк, посмотри, какой он милый! — воскликнул Уилл, не поднимая головы. — Он так меня любит. Майк медленно встал с кровати и подошел к ним. Он сверху вниз смотрел на щенка, и в его глазах снова появилась та пугающая пустота, которую не смог вылечить ни один врач. — Он слишком громкий, Уилл, — ровным голосом произнес Майк. — Он отнимает у тебя слишком много времени. Ты перестал замечать главное. Уилл поднял глаза, и его улыбка немного погасла, встретившись с этим свинцовым взглядом. — Ты чего, Майк? Это же просто собака. Он не может мешать нам. — Мешает, — отрезал Майк. Он присел на корточки и протянул руку к Честеру. Щенок, почувствовав исходящую от мальчика угрозу, внезапно перестал вилять хвостом и тихо заскулил, вжимаясь в пол. Майк посмотрел на Уилла. — Ты ведь обещал, что я твой самый близкий человек. Но теперь ты делишь свою любовь с ним. Это неправильно. Ты должен принадлежать только одному миру, Уилл. Моему. Уилл тогда не понял всей серьезности этих слов. Он лишь неловко рассмеялся и притянул Честера к себе, пытаясь защитить его, не осознавая, что именно этот защитный жест подписал щенку приговор в голове Майка. Вечерний двор Байерсов был окутан сиреневыми сумерками. Джойс на кухне гремела посудой, Джонатан возился в гараже, а Уилл зашел в дом буквально на минуту, чтобы вынести щенку его любимый резиновый мяч. Майк остался один на один с Честером. Щенок весело прыгал вокруг него, тыкался влажным носом в ладони и издавал этот звонкий, пронзительный лай, который в голове Майка превращался в удары молота. Голова раскалывалась. Виски пульсировали от острой, режущей боли. В каждом движении собаки, в каждом вилянии хвоста Майк видел врага, укравшего у него тепло Уилла. Он смотрел на Честера с обжигающей, концентрированной ненавистью, которую не смог бы понять ни один взрослый. «Если его не будет, шум прекратится», — билась в мозгу одна и единственная мысль. — «Если его не будет, Уилл снова будет смотреть только на меня». Поддавшись этому слепому, первобытному желанию, Майк резко подался вперед. Его руки, неожиданно сильные и быстрые, сомкнулись на горле щенка. Честер, не ожидавший нападения от «друга» своего хозяина, захрипел. Он отчаянно забил лапами, его когти рвали кожу на запястьях Майка, зубы впивались в его ладони, оставляя глубокие, кровоточащие раны. Но Майк даже не поморщился. Физическая боль была ничем по сравнению с тем ледяным спокойствием, которое начало заливать его изнутри. Он сжимал пальцы всё сильнее, пока последний судорожный вздох не покинул маленькое тело. Честер обмяк. Шум в голове Майка мгновенно стих, сменившись оглушительной, блаженной тишиной. — Майк?.. Голос сзади заставил его вздрогнуть. Майк обернулся, всё еще сжимая обмякшее тело щенка в окровавленных руках. На крыльце стоял Уилл. Мяч выпал из его пальцев и с глухим стуком покатился по траве. Уилл смотрел на своего лучшего друга с таким запредельным ужасом, что Майку на мгновение стало трудно дышать. Майк стоял над телом Честера, и тишина двора казалась ему неестественно громкой. Кровь на его руках быстро остывала, становясь липкой. Он ждал, что сейчас почувствует триумф, но когда он поднял голову и встретился взглядом с Уиллом, всё внутри него перевернулось. Уилл стоял неподвижно, его лицо было белее мела. Мяч, который он вынес для игры, сиротливо лежал в траве. — Майк? — голос Уилла был едва слышным, надтреснутым. — Что ты... что ты сделал? Майк сделал шаг к нему, всё ещё держа обмякшее тело щенка, словно какой-то жуткий трофей. Его глаза были расширены, в них не было раскаяния — только безумное желание объяснить свою правду. — Он мешал нам, Уилл, — быстро заговорил Майк, и его голос дрожал от странного возбуждения. — Разве ты не видишь? Он постоянно лаял.