Ты — моя обсессия.

Майк проводил Уилла взглядом, пока тот не скрылся за густой стеной колючего кустарника. Как только топот бегущих ног затих, Майк медленно повернулся к Эдриану. Воздух вокруг него, казалось, вибрировал от сгустившейся ярости.Эдриан издал невнятный хрип. Его пальцы дернулись, скребя по грязи; сознание медленно, мучительно возвращалось к нему. Майк не стал ждать. Он подошел вплотную, и его обувь тяжело опустилась на ладонь Эдриана, втаптывая её в землю. — Ты совершил ошибку, — прошептал Майк, и этот шепот был страшнее крика. Без тени жалости Майк наклонился и мертвой хваткой вцепился в густые волнистые волосы Эдриана. Кожа перчаток заскрипела. Он рванул голову парня вверх, заставляя того выгнуться в конвульсии от резкой боли. Эдриан что-то промычал, его глаза приоткрылись, закатываясь, но Майку было плевать на его пробуждение. Он начал тащить его. Эдриан был довольно крупным, его обмякшее тело волочилось по земле, собирая спиной сучья, острые камни и прелую листву. Каждый метр давался с трудом. Майк чувствовал, как мышцы рук начинают гореть, как пот застилает глаза под маской, которую он снова натянул на лицо. Его дыхание стало тяжелым, хриплым, легкие жгло, но ненависть работала как идеальное топливо. Каждый раз, когда Майк чувствовал, что силы на исходе, он вспоминал испуганный взгляд Уилла и багровые синяки на его горле. «Ты тронул его. Ты думал, что ты здесь охотник», — билось в голове Майка в такт шагам. Он тащил его почти час. Лес вокруг становился всё гуще, тропинки исчезли, сменившись непролазным буреломом. Майк выдохся, его сердце колотилось о ребра, как обезумевший молот, но он не останавливался, пока впереди, среди корявых стволов, не показался силуэт заброшенного строения. Это был старый насосный сарай, полусгнивший, скрытый от глаз случайных прохожих годами запустения. Майк сам нашел это место несколько месяцев назад. Он починил здесь проводку, вывел одну единственную тусклую лампу под потолком, превращая гнилой сарай в своё место казни. С последним рывком Майк затащил Эдриана внутрь. Бетонный пол отозвался глухим звуком. Майк подошел к выключателю, и помещение залил болезненный, мигающий желтый свет. В углу блеснули инструменты, аккуратно разложенные на старом верстаке. Майк бросил волосы Эдриана, и голова того с тяжелым стуком ударилась о бетон. Сняв маску, Майк вытер пот со лба, тяжело дыша. Он посмотрел на своего врага, на сына детектива, который теперь был полностью в его власти. — Теперь мы поговорим о многом, Эдриан, — сказал Майк, беря с верстака тяжелые плоскогубцы. — И о том, почему тебе никогда не следовало касаться Уилла. Майк смотрел в эти глаза, широко распахнутые, полные первобытного страха. И в этом взгляде он увидел её. Ту самую. Его самую первую жертву. Перед глазами Майка, словно разбитое зеркало, разлетелись обрывки воспоминаний. Это было жаркое лето, когда асфальт на дорогах Хоукинса плавился, а воздух был настолько густым, что его можно было резать ножом. В ту ночь он не спал неделями. В его голове поселился шум. Сначала тихий, как шелест листвы, потом он превратился в настойчивый шепот, потом в многоголосый хор, а затем в оглушительный, пронзительный визг, который не давал ему покоя ни на секунду. Этот шум требовал чего-то, чего он сам не мог понять, но его голос был сильнее всего на свете. Он сводил Майка с ума. В ту ночь он просто шел по пустой улице, сжимая в кармане складной нож. Он не планировал. Он просто хотел, чтобы всё заткнулось. Она появилась из тени старых кленов, одинокая фигура, возвращающаяся домой поздно ночью. Женщина с мягкими чертами лица и... такими же глазами, как у Эдриана сейчас. Он помнил, как шум в его голове достиг крещендо, превратившись в невыносимый пронзительный свист, когда он увидел её. Он почувствовал, как какая-то неведомая сила толкает его вперед. Вспышка боли. Первый удар. Майк помнил всё с пугающей, болезненной ясностью, как лезвие с легким сопротивлением вошло в податливую плоть, как брызнула первая теплая струя, окрашивая его руки в темный, почти черный цвет. Шум в голове на мгновение затих, сменившись оглушительной, блаженной тишиной. Мир вокруг него впервые за долгое время стал абсолютно спокойным. Он повалил её на сухую, пожухлую траву. Женщина не кричала, у неё не было сил. Она только хрипела, а её глаза, эти большие, темные глаза, неотрывно смотрели в лицо Майка. В них не было ненависти, только бесконечное, бездонное удивление, смешанное с какой-то пронзительной, всеобъемлющей скорбью. Майк смотрел в эти глаза, и в них он видел не свою жертву, а отражение своей собственной искалеченной души. Он чувствовал, как жизнь уходит из неё, и вместе с этим угасанием он ощущал покой. Глубокий, всепоглощающий покой, который был слаще любого наркотика. Когда смерть уже брала свое, она вцепилась слабеющими пальцами в его предплечье. Она подтянула его ближе, и Майк, словно завороженный, склонился к её посиневшим губам. — «Ты... несчастный мальчик...» — прошептала она. Это были её последние слова. Майк моргнул, возвращаясь в реальность вонючего сарая. Перед ним был Эдриан, сын той женщины, живое напоминание о той ночи и о том, что он сделал. — Твоя мать... — голос Майка был едва слышным, но в нем вибрировала та самая первобытная тьма, которая впервые пробудилась тем летом. — У тебя такие же глаза, как у неё. Майк медленно поднес заточенные ножницы к лицу Эдриана, кончик лезвия коснулся его щеки, оставляя тонкую красную линию. Его рука в черной кожаной перчатке мертвой хваткой вцепилась в челюсть Эдриана, пальцы с силой надавили на суставы, заставляя рот открыться. Эдриан, осознав, что именно собирается сделать Майк, обезумел от ужаса. В животном порыве самосохранения он сжал зубы, со всей силы впиваясь в пальцы Майка. Кожа перчатки натянулась, послышался глухой хруст, и Майк зарычал от резкой, пронзительной боли. Но это не остановило его — это лишь распалило его ярость. Майк, не выпуская челюсти, свободной рукой нанес сокрушительный удар наотмашь. Кулак в перчатке врезался прямо в губы Эдриана. Послышался мерзкий звук крошащейся эмали. Эдриан захлебнулся собственным криком; изо рта брызнула густая, ярко-алая кровь, а на бетонный пол с костяным стуком вылетели два передних зуба. Эдриан заскулил, этот звук был похож на плач раненого пса, захлебывающегося собственной жидкостью. Шок на мгновение парализовал его. Пользуясь этой секундной слабостью, Майк снова вогнал пальцы в его окровавленный рот, распирая челюсти так сильно, что кожа в уголках губ начала рваться. — Скули, — прошипел Майк, занося ножницы. — Твой отец не услышит. Он схватил язык Эдриана пальцами. Тот был скользким от крови, извивающимся, как живая змея. Эдриан начал вопить — это был высокий, нечеловеческий звук, вибрирующий под потолком сарая. Его тело билось в кресле, веревки врезались в мясо, но Майк был непоколебим. Клац. Лезвия ножниц сомкнулись. Раздался специфический, влажный звук разрезаемой плоти. Вопль Эдриана мгновенно захлебнулся, превратившись в булькающий, нечленораздельный хрип. Он широко раскрыл глаза, в которых лопались сосуды; зрачки затопило абсолютным, чистым безумием. Майк разжал руку. Эдриан судорожно задергался, его голова упала на грудь, а изо рта обильным потоком хлынула кровь, заливая одежду и пол. Он пытался что-то выкрикнуть, но вместо слов из его горла вырывался лишь жуткий, влажный скулеж. Майк стоял перед ним, тяжело дыша. На его щеке была капля чужой крови. Он посмотрел на то, что держал в руке, и почувствовал, как в голове воцарилась идеальная, звенящая тишина. Тот самый покой, который он ощутил жарким летом много лет назад. — Теперь ты не скажешь ему ни слова, — Майк бросил отрезанную плоть в угол, как мусор. Майк медленно выпрямился, не обращая внимания на агонизирующий хрип, доносящийся из развороченного рта Эдриана. В его движениях появилась пугающая, ритуальная плавность. Он подошел к старому, покрытому слоем пыли шкафу в углу сарая и достал оттуда видеокамеру. Это был его последний свидетель, его судья. Он установил штатив прямо напротив кресла, тщательно выстраивая кадр так, чтобы желтый, мигающий свет лампы падал на окровавленное лицо сына детектива. Щелчок включателя прорезал тишину. Маленький красный огонек записи замигал, как пульсирующая вена. Майк медленно надел маску. Белый лик Призрака снова занял свое место, скрывая человеческие черты, превращая Майка в абсолютное воплощение кошмара Хоукинса. Он подошел к Эдриану шагом человека, который идет к эшафоту. Эдриан был на грани обморока, его веки дрожали, а из горла вырывался лишь влажный, булькающий скулеж. Майк не позволил ему уйти во тьму так просто. Рука в черной перчатке грубо и властно вцепилась в подбородок Эдриана, вздергивая его голову вверх. Лицо парня было месивом из багровой крови и выбитых зубов, глаза закатывались, но Майк с силой надавил на болевые точки, заставляя его сфокусировать взгляд. — Смотри, — прошипел Майк сквозь прорезь маски, указывая на красный огонек камеры. — Пусть твой отец видит, к чему приводит его охота. Пусть он видит, как заканчивается твой род. Майк заставил Эдриана смотреть прямо в объектив. Он хотел, чтобы эта запись стала финальным аккордом. Затем он достал свой нож, длинное, идеально заточенное лезвие, отразившее блик мигающей лампы. Майк на мгновение замер, наклонив голову набок, почти нежно прижимая сталь к пульсирующей артерии на шее Эдриана. В этот миг всё вокруг перестало существовать. Майк смотрел сквозь маску прямо в глаза Эдриана, видя в них угасающие искры жизни, и вдруг почувствовал, как яростный гул в его черепе,  тот самый шум, который терзал его годами, начал стихать. С каждым ударом испуганного сердца жертвы голоса становились тише. Майк резко полоснул по горлу. Послышался глубокий, свистящий звук выходящего воздуха и хлынувшей крови. Тело Эдриана конвульсивно дернулось, веревки натянулись до предела, а затем он обмяк, издавая последний, едва слышный стон. Майк не отводил взгляда. Он смотрел в пустеющие глаза Эдриана до тех пор, пока последняя искра жизни не исчезла. И в этот момент в его голове воцарилась абсолютная, звенящая тишина. Такая глубокая, что он услышал биение собственного сердца. Он понял: это конец. Эдриан Лэнг стал его последней жертвой. Больше он не мог убивать. Шум ушел, оставив после себя лишь выжженную пустыню и осознание того, какую цену заплатил Уилл за его безумие. Каждое новое убийство, каждый его шаг в тени лишь сильнее затягивал петлю на шее Уилла, делая его соучастником, ломая его светлую душу. Майк больше не хотел быть причиной его боли. Он не хотел, чтобы Уилл когда-либо снова проснулся от страха за монстра.Майк медленно повернулся к камере. Он не выключил её, в  стоял перед объективом неподвижно, всё еще в маске, понимая, что эта запись его признание. Его добровольный смертный приговор. Он сдастся. Он запрёт себя в четырех стенах, в самой глубокой камере, лишь бы яд его присутствия больше не отравлял жизнь Уилла. Он оставит эту камеру здесь. Пусть полиция найдет её. Пусть детектив Лэнг увидит финал своего сына и узнает лицо убийцы. Майк сорвал маску и бросил её к ногам Эдриана. Он тяжело дышал, глядя в объектив уже своими, человеческими глазами, полными невыносимой усталости. — Прости меня, — прошептал он, зная, что это будет последнее, что увидит мир перед тем, как за ним придут. Ему нужно было успеть к тому, который ждал его, в последний раз. Сдержать обещание. На этот раз точно.