Ты — моя обсессия.

Дорога к дому казалась бесконечным сюрреалистичным кошмаром. Уилл шел, едва переставляя ноги, а в ушах всё еще стоял тот жуткий, влажный стук камня о череп Эдриана. Город праздновал Хэллоуин, вокруг мелькали огни и смеющиеся лица в масках, но для Уилла всё это превратилось в декорации из картона. Единственной реальностью был холод на его шее, там, где еще недавно сжимались пальцы и тепло поцелуя Майка, которое, казалось, выжгло клеймо на его губах. Дома было тихо. Мама и Джонатан уже спали, и эта привычная, мирная тишина больно ударила по натянутым нервам Уилла. Он прокрался в свою комнату, не зажигая света, и запер дверь на засов. Дрожащими руками он начал стягивать с себя нелепый костюм олененка. Плюшевая ткань теперь казалась колючей, пропитанной запахом леса, гнили и страха. Он сбросил его на пол, как старую кожу, и натянул домашнюю пижаму. Тонкая ткань не согревала; Уилла колотило в крупной дрожи, которая шла из самой глубины души. Он подошел к окну и замер. Уилл решительно толкнул створку. В комнату ворвался колючий ноябрьский воздух, мгновенно выстуживая помещение, но Уиллу это было необходимо. Окно должно быть открыто. Майк должен знать, что здесь его ждут. Что его примут любым,  с окровавленными руками, с безумием в глазах, со всей той тьмой, которую он принес с собой. Уилл сел на край кровати, обхватив плечи руками. Прошел час. Затем второй. Каждый шорох за окном, каждый скрип ветки о сайдинг заставлял его вздрагивать. Страх за Майка был сильнее страха перед ним. «А что, если Эдриан успел что-то сделать? Что, если полиция уже там? Что, если Майк... просто не придет?» — эти мысли жалили, как осы. Уилл понимал, что его жизнь сломана, что «нормальность» сгорела в тот момент, когда он ответил на поцелуй Призрака, но ему было плевать. Без Майка эта нормальность была лишь пустой, холодной клеткой. Тихий, вкрадчивый скрежет по внешней стене дома заставил Уилла вздрогнуть. Сердце, до этого глухо со стуком бившееся о ребра, на мгновение замерло, а затем пустилось вскачь. В проеме открытого окна показались пальцы в черной коже, а следом знакомый силуэт. Майк перемахнул через подоконник бесшумно, словно сама тень, сгустившаяся в углу комнаты. Уилл не зажигал свет. В бледном сиянии луны Майк казался призраком — осунувшимся, бледным, с «больным» взглядом, в котором горели остатки пережитого безумия. На его лице не было маски, но оно само превратилось в маску невыносимой усталости. — Так ты ждал меня... — голос Майка надломился, прозвучав почти удивленно, как будто он не верил, что после всего увиденного в лесу Уилл не заколотил это окно досками. — Ты сказал, что придешь, — просто ответил Уилл. Он смотрел на Майка своими огромными, влажными «оленьими» глазами, и в этом взгляде не было осуждения. Уилл медленно поднялся с кровати, чувствуя, как холодный воздух комнаты пробирается под тонкую пижаму. Он сделал шаг навстречу Майку, затем еще один, пока между ними не осталось ничего, кроме тяжелого запаха озона, крови и хвои. — Майк... я должен сказать тебе, — голос Уилла дрожал, но в нем была пугающая решимость. — Ты думаешь, что ты заставил меня быть рядом? Думаешь, что я здесь, потому что боюсь твоего ножа или твоей тени? Майк замер, его плечи напряглись. Он ожидал чего угодно,  расспросов об Эдриане, криков, мольбы прекратить это безумие. Но Уилл сделал нечто более страшное. Он сократил дистанцию до минимума. — Я любил тебя с самого детства. Больно, до тошноты, — выдохнул Уилл, и эти слова повисли в морозном воздухе комнаты, как признание соучастника. — Моя зависимость началась задолго до того, как ты надел маску. Мое молчание... ты думал, я наказываю тебя им? Ты думал, я молчу, потому что ненавижу? Нет, Майк. Это была моя больная привязанность. Майк стоял в полном ступоре. Его руки, всё еще облаченные в кожаные перчатки, бессильно повисли вдоль тела. Он смотрел на Уилла так, словно тот заговорил на забытом, древнем языке. — Когда ты убил Честера... — продолжал Уилл, и слеза наконец скатилась по его щеке. — Я молчал не потому, что был в шоке от твоей жестокости. Я молчал, потому что жалел тебя больше, чем эту собаку. Я видел, как ты мучаешься от этого шума в голове, и мое подсознание уже тогда выбрало тебя. Когда я узнал, что ты Призрак... я не боялся, что ты убьешь меня. Я боялся, что если я заговорю, ты исчезнешь. Я боялся жизни без тебя больше, чем смерти от твоей руки. Майк пошатнулся, будто Уилл ударил его в грудь. Отчаяние, которое он копил в себе годами, пытаясь «приручить» Уилла силой и страхом, внезапно оказалось бессмысленным. Оказалось, что жертва не просто не сопротивлялась, она добровольно возвела себе алтарь в том же аду, где жил он. — Ты... ты шутишь? — прохрипел Майк, и в его глазах блеснула дикая, мучительная надежда, смешанная с ужасом. — Уилл, я чудовище. Я только что... я вырезал Эдриана. Я по локоть в дерьме. Как ты можешь... — Я знаю, кто ты, — перебил его Уилл, сокращая последний дюйм между ними и прижимаясь ладонями к груди Майка, прямо над его бешено колотящимся сердцем. — И я здесь. Я ждал тебя у открытого окна, в холоде, зная, откуда ты пришел. Слова Уилла стали для Майка последним ударом, разрушившим остатки его самообладания. Сознание Майка поплыло; та самая «крыша», которую он пытался удержать годами, окончательно рухнула, погребая под собой все запреты. Осознание того, что его «свет», его чистый и святой Уилл, всегда был таким же сломленным и зависимым, вызвало в нем вспышку первобытного, лихорадочного торжества. Майк рванулся вперед, сокращая последнее пространство между ними, и впился в губы Уилла сокрушительным, сочным поцелуем. Это был поцелуй, в который Майк вложил всю свою многолетнюю ярость, всю боль и тоску. Он был глубоким, властным и пугающе интимным. Уилл почувствовал, как мир вокруг него окончательно перестал существовать. Был только вкус Майка. Горьковатый, металлический привкус крови, смешанный с запахом холодного ноябрьского ветра и родным, теплым ароматом его кожи.Уилл задрожал всем телом, чувствуя, как его колени подгибаются под напором. Он буквально таял, отдаваясь Майку без остатка, позволяя этой силе поглотить себя. Прерывая поцелуй, Майк рывком стянул зубами перчатку с одной руки, затем с другой, отбрасывая кожу в сторону. Как только его голые ладони освободились, он собственнически залез под футболку Уилла. Контраст был обжигающим, ледяной воздух комнаты, врывавшийся в открытое окно, хлестал Уилла по спине, но там, где его кожи касались широкие, горячие ладони Майка, вспыхивал настоящий пожар. Майк прижал его к себе так сильно, что Уилл почувствовал каждую пуговицу на его одежде, каждое движение его напряженного тела. Пальцы Майка впились в талию Уилла, притягивая его еще ближе, словно он пытался вплавить хрупкое тело в свое собственное. Поцелуй стал еще более страстным, почти неистовым; они сплетались языками, задыхаясь от нехватки кислорода, но не желая разрывать этот контакт ни на секунду. Уилл судорожно выдохнул прямо в рот Майку, его руки запутались в волосах убийцы, притягивая его лицо ближе. Он чувствовал, как Майк буквально дрожит от напряжения, как его губы жадно и властно забирают всё, что Уилл так долго хранил в секрете. В этом поцелуе была общая гибель, торжество двух душ, которые наконец-то признали свое родство.Майк оторвался от его губ лишь на мгновение, чтобы прошептать в самый рот, обжигая Уилла своим рваным дыханием: — Ты мой... Ты такой же безумный, как и я. И он снова накрыл его губы своими, еще более жадно, сминая, пробуя на вкус это горько-сладкое признание, пока холодная комната наполнялась звуками их тяжелого, прерывистого дыхания и тихим всхлипом окончательно сдавшегося Уилла.