Ты — моя обсессия.

Тишина, воцарившаяся в комнате после бури, была тяжелой, почти осязаемой. Майк и Уилл лежали в полумраке, переплетясь затекшими конечностями, их дыхание постепенно выравнивалось. Когда первый шок блаженства прошел, Майк медленно поднялся. Он помог Уиллу привести себя в порядок, бережно вытирая его кожу краем простыни. Жесты, полные непривычной, почти пугающей нежности.Но когда Майк сел на край кровати, его спина снова превратилась в прямую, окаменевшую линию. Уилл, прикрытый одеялом по грудь, смотрел на него снизу вверх. В его глазах все еще дрожало недавнее обожание, искренность и то самое «принятие», которое он только что подарил себе. Уилл чувствовал себя обновленным, словно эта ночь смыла с него годы страха и одиночества. — Уилл, — голос Майка прозвучал глухо, безжизненно. — В сарае осталась камера. Она включена. Уилл замер. Его пальцы, тянувшиеся к плечу Майка, остановились в воздухе. — Что? Зачем? — прошептал он, чувствуя, как внутри зарождается холодный комок тревоги. Майк медленно обернулся. Его лицо было бледным, как у покойника, а взгляд  абсолютно ясным. Темное безумие уступило место ледяной решимости. — Там записано всё. Лицо Призрака. Имя. Мое признание. Я оставил ее на видном месте. Утром детектив Лэнг найдет тело своего сына и это видео. Мир Уилла, который он только что так бережно собрал из осколков в этой постели, начал рушиться. — Нет... Майк, о чем ты говоришь? Мы можем уйти! — Уилл резко сел, одеяло соскользнуло с его плеч. Он схватил Майка за локоть, сжимая его так сильно, что побелели ногти. — Ты сказал, что мы будем вместе! Я только что... я открыл тебе всё! Зачем ты делаешь это сейчас? — Именно поэтому, — Майк перехватил его ладони, его пальцы были ледяными. — Посмотри на себя, Уилл. Ты только что признался в любви монстру. Ты готов гнить со мной в лесах, прятаться по подвалам, вздрагивать от каждого сирена... Я больше не позволю своей тени душить тебя. Пока я на свободе — ты в опасности. — Мне плевать на опасность! — выкрикнул Уилл, и его голос сорвался на надрывный всхлип. — Ты не можешь просто так уйти! Ты не можешь дать мне почувствовать всё это... эту близость... а потом добровольно пойти в клетку! Это жестоко, Майк! Это хуже, чем всё, что ты делал! Уилл прижался лбом к колену Майка, его тело сотрясала крупная дрожь. Он только что принял свою «больную» сторону, он только что разрешил себе любить убийцу, и теперь этот самый убийца выбирал искупление, которое означало для Уилла вечное одиночество. — Я сдамся на рассвете, — Майк ласково провел ладонью по волосам Уилла, и в этом жесте было столько любви, сколько Уилл не видел ни в одном человеке. — Я запру монстра внутри четырех стен, чтобы ты мог ходить по улицам Хоукинса и не бояться. Это мой единственный способ спасти тебя от самого себя. — Ты думаешь, это спасение? — Уилл вскинул голову, и Майк вздрогнул от того, сколько невыносимого страдания было в его взгляде. — Ты думаешь, если ты сядешь в клетку, я стану свободным? Майк, ты забрал меня с собой в тот лес! Ты заставил меня полюбить монстра, ты научил меня дышать только тогда, когда ты рядом… и теперь ты просто выключаешь мне кислород? Уилл вцепился в плечи Майка, его ногти глубоко впились в бледную кожу. — Это эгоистично! — Уилл сорвался на крик, не заботясь о том, что его услышат. Ты уйдешь за решетку, ты получишь свой «покой» и свою «тишину», а я? Что останется мне в этой проклятой чистоте? Я буду просыпаться в этой комнате и помнить запах твоих рук, вкус твоих губ… и знать, что ты гниешь заживо! — Пожалуйста… — взмолился он, переходя на скулеж, от которого у Майка внутри всё перевернулось. — Не сдавайся. Давай убежим. Убей меня здесь, если хочешь, но не заставляй меня жить без тебя, зная, что ты сдался. Это медленная казнь, Майк. Ты казнишь меня каждое утро до конца моих дней. Майк смотрел на него, и в его глазах стояли слезы, которые он не позволял себе проливать годами. Видеть Уилла в таком состоянии, сломленного, умоляющего, уничтоженного этой «больной» любовью было самым тяжелым испытанием. Майк понял, что он действительно сотворил нечто ужасное: он не просто убивал людей, он отравил единственную чистую душу, которую когда-либо встречал. И теперь эта душа требовала своей дозы яда, отказываясь от спасения. — Уилл… — прошептал Майк, притягивая его к себе и зарываясь лицом в его шею. — Прости меня. Но я не могу позволить тебе стать таким, как я. Даже если ты этого хочешь. — Ты убиваешь меня этим, — прошептал Уилл в пустоту. — Ты сдаешься не полиции, Майк. Ты сдаешь нас. Майк отстранился, его руки теперь не сжимали Уилла в объятиях, а крепко держали за плечи, заставляя смотреть прямо в глаза. Взгляд Майка был сухим и пугающе трезвым. Он видел, что Уилл разбит, что он готов броситься за ним в огонь, и именно это он должен был пресечь прямо сейчас. — Послушай меня внимательно, Уилл. У нас мало времени, — голос Майка звучал сталью, не допуская возражений. — То, что произошло в этом лесу, то, что произошло в том сарае… это заканчивается на мне. Только на мне. Уилл покачал головой, слезы снова застилали ему обзор. Он хотел что-то возразить, но Майк встряхнул его,  не грубо, но ощутимо. — Нет! Ты пообещаешь мне сейчас. Ты сохранишь себя. Ты не соучастник, Уилл. Ты жертва, которую я похитил, запугал, сломал… Пусть мир видит это так. Если ты попытаешься взять на себя хоть каплю моей грязи, если ты скажешь копам хоть слово о том, что помогал мне или молчал добровольно, всё, что я делал ради тебя, станет бессмысленным. Ты понимаешь? — Я не могу просто смотреть, как тебя уводят! — задохнулся Уилл. — Я люблю тебя, Майк! — Если любишь — живи, — отрезал Майк. — Живи так, будто меня никогда не было. Рисуй. Учись. Будь тем светлым мальчиком, которого я когда-то полюбил. Обещай мне, Уилл, что не сделаешь никакой глупости. Никаких таблеток, никаких крыш, никаких попыток «спасти» меня из тюрьмы. Ты должен остаться собой. Твоё «я» — это всё, что осталось у меня чистого в этом мире. Не смей его уничтожать. Майк прижался своим лбом к лбу Уилла, закрыв глаза. — Поклянись мне. Поклянись, что ты промолчишь. Что ты позволишь мне одному нести этот крест. Если ты заговоришь — ты убьешь меня по-настоящему. Сильнее, чем электрический стул. Уилл чувствовал, как внутри него что-то окончательно умирает. Его любовь требовала признания, требовала разделить камеру с Майком, но взгляд Призрака требовал его жизни, долгой, чистой и далекой от него. Его эгоизм, его израненная, больная любовь требовали одного «Останься. Плевать на всех. Пусть нас найдут здесь вместе, в этой крови и в этом грехе». Но покорность Майку была вшита в его подсознание глубже, чем инстинкт самосохранения.Майк смотрел на него тем самым взглядом, перед которым Уилл всегда пасовал. Это была доминантность, не требующая физической силы. Слова Майка входили в его разум как раскаленные гвозди, пригбивая его волю к полу. Уилл ненавидел себя за эту слабость — Я… я обещаю, — едва слышно прошептал Уилл, и это обещание ощущалось как предательство самого себя. — Я буду молчать. Я не сделаю ничего с собой. Он чувствовал себя марионеткой, которой обрезали нити, но заставили стоять прямо. Майк в последний раз коснулся его щеки, на этот раз почти невесомо, как тень. — Вот и всё. Теперь отпусти меня. Он поднялся с кровати, быстро натянул свою темную одежду, превращаясь обратно в того самого неуловимого убийцу. Но прежде чем выйти в окно, он обернулся. — И закрой окно, Уилл. В комнате слишком холодно. Через мгновение его силуэт растворился в предрассветном тумане. Уилл остался сидеть на смятых простынях, пахнущих Майком и их общей гибелью, глядя на пустой подоконник. Он медленно, как автомат, подошел к окну. Руки дрожали так сильно, что он едва смог ухватиться за раму. Каждый мускул протестовал, каждая клеточка его существа хотела оставить окно открытым, звать Майка обратно, но голос всё еще звучал в его черепе приказом: «Закрой окно, Уилл». С глухим, окончательным стуком створка закрылась.Уилл прижался лбом к холодному стеклу, глядя в серый, равнодушный туман рассвета.Он был в безопасности. И он никогда в жизни не чувствовал себя более мертвым. Майк не просто сдался полиции — он забрал у Уилла право на протест, на борьбу, на саму его боль. Он оставил его в этой стерильной комнате, наказанного жизнью, которую Уилл теперь обязан был влачить ради него. Это была высшая степень жестокости: заставить того, кто тебя любит, притворяться счастливым, пока ты идешь на эшафот. И Уилл, подчиняясь этой любви, начал медленно собирать свои разбросанные вещи, готовясь к первому дню своего долгого, бесконечного заключения на свободе.