Ты — моя обсессия.

Тишина Хоукинса взорвалась на рассвете. Предрассветную мглу вспороли красно-синие вспышки мигалок, превращая сонный пригород в декорации к фильму ужасов. Детектив Лэнг не просто вошел в тот сарай, он влетел туда, ведомый страшным предчувствием. Когда свет фонарей выхватил из темноты то, что осталось от Эдриана, из горла офицера вырвался звук, который еще долго будет сниться его коллегам: хриплый, нечеловеческий вой раненого зверя. Он рухнул на колени в лужу крови своего сына, а рядом, на штативе, издевательски мигал красный огонек камеры. — Он здесь! На записи! — закричал кто-то из экспертов, когда запись включили на маленьком мониторе прямо там, среди запаха смерти. Лэнг смотрел на экран. Он видел маску Призрака, слышал хладнокровный голос и, наконец, увидел лицо. Майк Уилер. Соседский мальчишка. Друг Уилла Байерса. Тот, кого они считали странным, но безобидным. Через двадцать минут дом Уилеров был взят в кольцо. Десятки патрульных машин заблокировали выезды, офицеры в бронежилетах целились в окна, которые еще вчера украшали хэллоуинские тыквы. Соседи, кутаясь в халаты, высыпали на лужайки, шепотом передавая друг другу страшные догадки. — Майкл! Выходи с поднятыми руками! — гремел мегафон, разрезая утренний воздух. Карен и Тед Уилер выскочили на крыльцо в пижамах, ослепленные светом прожекторов. Карен прижимала руки к лицу, ее крик тонул в шуме раций. — Это ошибка! Какая-то ужасная ошибка! Мой сын... он спал! Отойдите от нашего дома! Но дверь медленно открылась. Майк вышел не как преступник, которого загнали в угол. Он шел спокойно, почти торжественно. На нем была чистая одежда, лицо было вымыто, но глаза... глаза были пустыми и черными, как две дыры в космос. Он не сопротивлялся, когда его толкнули лицом в капот патрульной машины, не вскрикнул, когда сталь наручников впилась в запястья.Карен металась по лужайке, босая, наступая на острые камни и не чувствуя боли. Она пыталась прорваться к Майку, ее лицо было залито слезами и перекошено от яростного непонимания. — ЗА ЧТО?! — истошно кричала она, хватая за рукава первого попавшегося полицейского. — Что он сделал?! Он был дома всю ночь! Он спал в своей комнате! Вы ворвались к нам как к террористам! Вы напугали моего сына! Она видела, как Майка грубо прижимают к капоту, и ей казалось, что это какая-то чудовищная ошибка, сбой в системе. Тед стоял на крыльце, и его мир рушился по кирпичику. Он пытался сохранять остатки своего достоинства, но его голос дрожал: — Офицеры, это возмутительно! На каком основании вы применяете силу? Где ордер? Майкл школьник, он отличник! Вы хоть понимаете, что вы делаете?! — Тед искренне верил, что Майка перепутали с каким-то заезжим преступником. — Детектив Лэнг, уймите своих людей! Объясните нам, что происходит!Но Лэнг даже не посмотрел на него. Он смотрел только на Майка, и в этом взгляде было столько желания убить, что Тед замолчал на полуслове, почувствовав, как ледяной холод сковывает внутренности. Нэнси выбежала на улицу вслед за матерью. Она видела, как один из офицеров выносит из дома ноутбук Майка и какие-то коробки, а другой в резиновых перчатках несет окровавленные ножницы, которые Майк специально оставил на видном месте. — Мама, посмотри... — прошептала Нэнси, указывая на улики, но Карен не слышала. Она продолжала кричать, требуя ответа. Когда дверь машины захлопнулась и Майка увезли, Карен рухнула прямо на асфальт. Она смотрела на пустую дорогу, по которой уехали мигалки, и ее трясло в конвульсиях. Она всё еще не знала правды. Она думала о краже, о драке, о наркотиках, о чем угодно, что можно исправить, что можно простить. Она еще не знала, что через час в участке ей покажут запись, на которой ее тихий сын с улыбкой перерезает горло человеку. Зал суда Хоукинса был переполнен. Воздух казался густым от пота, дешевого кофе и тяжелого, гнетущего ожидания. В первом ряду, сгорбившись, сидели Карен и Тед Уилеры. Карен за эти недели постарела на десять лет: ее руки в черных перчатках беспрестанно комкали платок. Тед сидел неподвижно, глядя в одну точку,  он до сих пор не мог соотнести образ своего сына, который не доедал овощи за ужином, с тем чудовищем на пленке. Уилл Байерс сидел в самом конце зала, скрытый тенями. Он чувствовал себя призраком. Его взгляд был прикован к затылку Майка, который сидел в оранжевой робе, скованный по рукам и ногам. Шериф Хоппер стоял у стены, скрестив руки на груди. Его лицо было мрачнее тучи. Рядом с ним, в судейской мантии, восседал судья Харрис, а за столом обвинения детектив Лэнг буравил Майка взглядом, полным чистой, нефильтрованной ненависти. — Встать, суд идет, — провозгласил пристав. Прокурор, поправив очки, обратился к залу: — Мы требуем высшей меры. То, что совершил подсудимый — не просто серия убийств. Это ритуальная жестокость, лишенная человечности. Адвокат Майка вскочил: — Ваша честь! Мой подзащитный глубоко болен. Я вызываю доктора Сэмюэля Армитажа, ведущего психиатра штата. Доктор Армитаж, седой мужчина с холодными глазами, поднялся на трибуну. — Я провел с Майклом Уилером более сорока часов допросов. Мой диагноз однозначен: «Акустический лимбический голод» или «Синдром белого шума». В зале послышался шепот. — Поясните суду, доктор, — потребовал судья. — Это редчайшее нарушение нейронных связей, — начал доктор. — Больной слышит в голове не голоса, а невыносимый статический шум, похожий на скрежет металла или гул сотен телевизоров. Это физическая боль. Мозг впадает в состояние «голода» — ему нужен резкий, запредельный выброс эндорфинов и дофамина, чтобы на мгновение заглушить этот шум. Обычно это достигается через экстремальное удовлетворение потребностей: сверхчеловеческие дозы еды, боли или... убийства. Для Майкла убийство было не актом ненависти, а единственным способом получить секунду тишины. Лэнг не выдержал и вскочил, ударив кулаком по столу: — Тишины?! Он вырезал моему сыну язык! О какой тишине вы несете чушь в этом цирке?! — Порядок в зале! — рявкнул судья. — Подсудимый, встаньте. Майк медленно поднялся. Цепи звякнули в гробовой тишине. Он выглядел отрешенным, словно его здесь и не было. — Майкл Уилер, — судья посмотрел на него поверх очков. — Вы слышали показания врача. Вы признали вину. Но ответьте суду на один вопрос... Если этот шум так невыносим, зачем вы продолжали это? Каков был ваш мотив? Зачем вы всё это делали? Майк медленно повернул голову. Его взгляд на секунду пересекся с Уиллом в конце зала. В этой темноте глаз промелькнуло что-то живое, болезненное и бесконечно преданное. — Шум... — тихо начал Майк, и его голос разнесся по залу как шелест сухих листьев. — Шум уходил, когда я видел кровь. Но я делал это не только для себя. Я делал это... ради любви. Зал ахнул. Карен Уилер закрыла рот рукой, подавляя рыдание. — Любви к кому? — спросил судья. — К тому, кто заслуживал жить в мире без шума, — ответил Майк. Уилл почувствовал, как у него подкашиваются ноги. Он понял: Майк сейчас признался в любви перед всем миром, но так, что никто, кроме Уилла, не смог этого понять до конца. Судья долго совещался с присяжными. Психиатрический диагноз «Акустический лимбический голод» был слишком убедителен, а состояние Майка — слишком очевидно нестабильным. — Суд постановил, — голос судьи дрогнул. — Учитывая тяжелое психическое расстройство, не поддающееся контролю волей подсудимого, заменить смертную казнь и пожизненное заключение на принудительное лечение в психиатрической лечебнице строгого режима «Рэйвенкрофт» без права на досрочное освобождение в ближайшие 25 лет. Лэнг в ярости швырнул папку на пол и вышел из зала, громко хлопнув дверью. Хоппер тяжело вздохнул и посмотрел на Майка с чем-то похожим на жалость. Когда Майка уводили, он снова посмотрел на Уилла. Безмолвное обещание. Уилл стоял, вцепившись в спинку скамьи. Он знал, что Майка запрут в белой комнате, где шум, возможно, вернется снова. Но он также знал, что теперь его очередь выполнять свою часть договора. Он будет жить. Ради Майка. Под звуки тишины, которую тот купил для него такой дорогой ценой. После того как личность Призрака была раскрыта, Хоукинс превратился в гудящий улей, полный ужаса и недоверия. Но для маленькой компании друзей этот мир просто перестал существовать в прежнем виде. Лукас и Дастин ворвались в дом к Уиллу на следующий же день после ареста. Они выглядели так, будто не спали вечность: глаза Дастина покраснели от слез, а Лукас постоянно сжимал кулаки, пытаясь подавить дрожь. — Уилл, скажи хоть что-нибудь! — Дастин почти кричал, расхаживая по гостиной. — Это же Майк! Наш Майк! Как он мог... те видео... это же не мог быть он, правда? Скажи, что это какая-то ошибка лаборатории Хоппера! Лукас подошел к Уиллу, который сидел на диване, неподвижный, как статуя, и положил руку ему на плечо. — Уилл, ты был с ним ближе всех. Ты что-нибудь замечал? Хоть что-то странное? Уилл медленно поднял на них взгляд. В его глазах не было шока. В них была бесконечная, выжженная пустыня. Он молчал. Он не мог сказать им, что знал о каждом вздохе Призрака. Не мог сказать, что чувствовал запах крови на его руках и всё равно прижимался к нему в темноте. Джойс и Джонатан наблюдали за этим из кухни с замиранием сердца. Джойс, постоянно вытирая руки о фартук, подходила к сыну, обнимала его за плечи, шептала, что всё будет хорошо, что Майк просто «заболел». — Он в шоке, — шептал Джонатан матери, глядя на брата. — Он просто не может переварить, что его лучший друг оказался монстром. Ему нужно время. Они все ошибались. Уилл не переваривал новости, он хранил тайну, которая жгла его изнутри сильнее любого огня. Его молчание было не шоком, а последним актом верности Майку. Журналисты слетелись в Хоукинс как стервятники. Трагедия в маленьком городке стала национальной сенсацией. На следующее утро на газетных стендах появилась фотография, от которой у жителей города кровь стыла в жилах. Это был кадр из зала суда. Майк сидел в своей робе, окруженный полицией, но его взгляд был направлен прямо в объектив камеры. Это не была улыбка безумца или маньяка — это была жуткая, спокойная и торжествующая улыбка человека, который знал нечто, чего не знали остальные. Казалось, через этот снимок он смотрел лично на Уилла, напоминая ему об их договоре. Заголовок кричал: «ЛИЦО ТИШИНЫ: ПРИЗРАК ХОУКИНСА СМЕЕТСЯ В ЛИЦО ПРАВОСУДИЮ». Майка поместили в блок для особо опасных пациентов в психиатрической лечебнице «Рэйвенкрофт». Белые стены, мягкая обивка, отсутствие острых углов и постоянное наблюдение. Для психиатров Майк стал «золотой жилой», редчайшим экземпляром для изучения. Доктор Армитаж и группа ассистентов ежедневно проводили сеансы, пытаясь проникнуть в суть «Акустического лимбического голода». — Майкл, расскажи нам о шуме, — мягко говорил Армитаж, включая диктофон. — На что он похож сегодня? Это гул или скрежет? Помогли ли препараты приглушить его? Майк сидел напротив них, пристегнутый к креслу. Он смотрел сквозь врачей, на стену за их спинами. Он полностью игнорировал их присутствие. Для него их голоса были лишь фоновым шумом, который больше не имел значения. — Ты сказал в суде, что убивал ради любви, — продолжал доктор, пытаясь нащупать слабое место. — Чье имя ты защищал? Кто этот человек? Если ты расскажешь нам, мы сможем помочь тебе справиться с жаждой. Майк даже не моргнул. В его голове была тишина, та самая, которую он заслужил. Он не собирался отдавать им Уилла. Он не собирался дарить им ни одного слова, которое могло бы выдать его «свет». Для всего мира он оставался загадкой, опасным психопатом с редкой болезнью. И только он знал, что его молчание в этой белой палате — это продолжение того поцелуя в холодном доме Уилла.