Последний ход

Тик-так. Мало времени осталось, думает Саша, сидя на истории. Ему надо сосредоточиться на уроке, сосредоточиться, со-сре-до-то-чи-ться… Ручка отбивает по тетради нервный ритм, оставляя маленькие синие точки там, где должен быть конспект. Версальский договор, Франция, контрибуции, рокировка, дебют, соревнования, соревнования, соревнования. Он не в силах ничего сделать и смотрит между клеточек в тетради, пока его не окликают. Учительница стоит прямо над ним и спрашивает в чём дело, даже уточняет, всё ли с ним хорошо. Настолько паршиво он, видимо, выглядит. После заверений, что всё с ним нормально, она продолжает урок, время от времени косо на него поглядывая. Саше не нужно оборачиваться, сидит он за первой партой на правах очкарика, чтобы уловить недоумение одноклассников. Хотя те, наверное, привыкли, что он немного со странностями. Времени обдумать это у Саши нет, он силком заставляет себя вникнуть в тему урока и досидеть спокойно до конца дня. Благо, русский и литература, столь страстно им ненавидимые, прошли самыми первыми. Как только звонок с последнего урока заглядывает в их кабинет, Саша первым срывается с места, быстрее всех двоечников и прогульщиков, потому что осталось совсем мало времени. В гардеробе, как обычно, не протолкнуться. Толпа галдит так громко, что почти заглушает его мысли. По-слоновьи, наискосок, он её разрезает, получает куртку и наконец вырывается на свободу. Небо тёмно-серое, непроницаемое, совсем низкое, будто стоит лишь на носочки встать, чтобы дотянуться и стянуть этот тяжелый шёлк, увидеть наконец солнце. Саша вдыхает полной грудью запах прелых мокрых листьев, дождь закончился только полчаса назад, оставив после себя ту свежесть, которая сейчас необходима была его голове. Маневрируя между лужами, ловя в них своё кривое отражение, он идёт быстро до дома и считает шаги. На пятьдесят четвёртом сбивается и начинает сначала. В его причудливом мирке лужи выстраиваются, как фигуры на шахматной доске. Чем больше какая-нибудь, тем важнее фигура. Вот та, например, совсем маленькая – точно пешка. А ту, что он еле обходит, балансируя на бордюре, чтобы в неё не свалиться, явно ферзь или король, Саша пока не решил. Эти дворы, продырявленные лужами, складываются в позицию, похожую на королевский гамбит слона, и он развлекается тем, что разыгрывает у себя в голове её по-разному. Всё получается по инерции: и зайти домой, и переодеться. Вкуса еды Саша почти не чувствует и закашливается, когда ощущает на языке лук. Отвратительно, думает он, отставляя тарелку. В отместку маме не моет её, а оставляет в раковине. Потом запускается обратный ход: он одевается, выходит из дома, перепрыгивает лужи. Только улица выцветает, по мере того как на часах прибавляется цифра. Когда Саша входит в пустой зал, нервное напряжение, с которым он проснулся, наконец чуть-чуть отпускает. Там ожидаемо пусто и тихо. И он позволяет себе несколько минут постоять, просто ни о чём не думая и не включая света. Пахнет деревом и совсем малость пылью, столы образуют ровные длинные ряды, на одном из них в башни сложенные коробки. Саша выбирает свою любимую шахматную доску, с маленьким сколом на углу и пластиковым белым конём из совсем другой коллекции, так отличающимся от деревянных собратьев. Вопреки укоренившемуся скептицизму, где-то глубоко внутри Саша верил, что она приносит ему удачу. Фигуры стукаются друг о друга внутри – и звук этот правильный. Саша медитативно расставляет их и задумывается над тем, что хочет играть. Делая первый ход, те миллионы возможностей, куда может привести партия сокращаются в несколько раз, и с каждым шагом их становится всё меньше и меньше, пока они не приводят к мату. Пётр Геннадьевич говорил, что многие партии можно разгадать с самого начала. Саше хочется верить, что капельку этой магии доступна и ему, поэтому и к первому ходу он относится ответственно. В итоге открытый дебют кажется самым простым, немного скучным, но универсальным началом. Он попеременно ходит за обе стороны оточенными шагами, развивает все те теории, о которых читал. За белых рокируется, чёрным достаётся развитие слона, стоявшего на f1. Нет перевеса в чью-то сторону, размены следуют один за другим, так партия плавно выливается из миттельшпиля в эндшпиль. Эндшпилей Саша боялся также страстно, как и любил. Они казались ему концентрацией шахмат, самой сладкой частью, в предвкушении которой сводит внутри. Что может быть более волнующим, чем ход, от которого зависит слишком многое? Он в волнении вскакивает, наворачивает пару кругов над партией и садится с другой стороны. Фигур остаётся мало: оба короля, ферзи, одна ладья с одной стороны и две с другой, несколько пешек, конь. Даже если сильно захотеть, то упустить что-то невозможно. Короли стоят в дальней оппозиции на три хода, а белые ходят. К счастью для них, на фланге есть проходная пешка, но и с ней не всё так гладко. Если продвинуть её сейчас, то она рискует стать слабой, не принеся и толики той пользы, которую могла бы. Саша пробует по-другому: ничего не переставляет, просчитывает всё это в уме, сплетая клубок из линий, по которым движутся фигуры, перебирает в нём нити скурпулёзно и методично. Лишнего темпа нигде не находится, король в любом случае не успевает. Делая осторожный ход за белых, он злится, что не может придумать ничего получше, нужно было просчитывать всё до конца. Чёрные смело идут вперёд, но останавливаются перед приготовленной западнёй. Смелая жертва не помогает им поставить мат. Фигуры кружат и приходят к точке. Ничья. Дверь скрипит, и он выныривает из своего мирка и смотрит на часы. Время. Осталось мало времени. Зал постепенно становится людным, и вскоре неуклюже заходит Пётр Геннадьевич. Саша ловит его цепкий взгляд на секунду. Он ждёт, что его позовут на личный разговор, но этого не происходит ещё долгие полчаса, и Саша успевает сыграть несколько партий с другими. Когда они наконец оказываются в подсобке, то внимания ему не уделяют. Пётр Геннадьевич сначала что-то долго ищет в ворохе листков, разбросанных на столе, потом начинает заполнять один из них. Всё это время Саша стоит, как натянутая струна. – Через неделю уже городской турнир, Саша, – не отрываясь от бумаг, говорит Пётр Геннадьевич наконец и замолкает. – Знаю. – Хорошо, что знаешь. Опять молчание. Для Саши это была ещё одна игра, но если в шахматах он зачастую чувствовал себя довольно уверенно, то с Петром Геннадьевичем всё обстояло иначе. Один неверный шаг и тебе поставят мат, никакого дальнейшего выправления тут и не светило. Поэтому Саша решается начать сразу смело: – Я хочу на областной турнир в этом году. – Областной турнир? Представляешь, что это такое? Саша представлял: по ночам ему приходили образы огромных светлых залов, длинных заковыристых партий, сильных соперников. Это вдыхало в него новые силы для игр. – Предполагаю, что не особо, – между тем продолжает Пётр Геннадьевич, – Я знаю, как ты играешь. И твой уровень не подходит для области. – Но в прошлом году я занял третье место! – строгий взгляд тут же утыкается в него, и Саша, вздохнув, чуть сбавляет тон, – По регламенту я уже тогда мог идти. – Да хоть первое. Твоя игра не тянет и всё. Внутренне Саша весь сжимается, слова бьют наотмашь. Но не даёт ни единой эмоции проступить на лице, надо придумать что-то, малейшую уловку, обещание, которое Пётр Геннадьевич не сможет просто так забрать назад. Саша спрашивает: – А сколько туров будет на городе? – Стандартные девять. – Если я выиграю, – он показательно задумывается, уставившись в потолок, – Выиграю пять партий, то можно мне будет поехать на область? – Пять побед? Слишком мало. – Пётр Геннадьевич на уловку не ведётся, откладывает ручку, и его взглядом Саша теперь владеет безраздельно. Его оценивают и проверяют. – Раз уж тебе так это надо, давай поступим так: минимум пять побед и одно поражение. Если будет больше, то ты забываешь про область и перестаёшь выделываться. – Хорошо, – быстро кивает Саша, – Спасибо. – Да, и, если всё же пройдёшь, с тобой я не поеду. Теперь можешь идти. Саша плотно закрывает за собой дверь и тут же снова окунается в шумный зал, от которого до подсобки доносились лишь отзвуки. Какой-то стол взрывается смехом, чуть поодаль играют в блиц. Ноги у Саши ватные, поэтому он приземляется на первое же незанятое место и не замечает, что сидит не один. – О чём говорили? – интересуется Анита, расставляя фигуры. – Да так, – он не знает, рассказывать ли ей обо всём или посветить только в часть, – О турнире. – Который второго? Саша кивает. Теперь каждая игра для него была будто решающей, потому что никогда не знаешь, где подстерегает Пётр Геннадьевич, чтобы поставить мат – не пустить его дальше. Саша смотрит на доску, ему достались белые, и ловит себя на лёгкой панике перед первым ходом, которую он старается задавить сразу же, продвигая королевскую пешку на два квадрата вперёд. – Ты чего? – Анита заминку всё же замечает. Отвечать Саша не хочет и лишь мотает головой, мол ничего, неважно. Раньше такого не случалось, да и соперником этого не объяснишь: он играл с Анитой по меньшей мере тысячу раз, знал её игру почти так же хорошо, как свою. Вроде бы он делает шаг, а в голове только пять побед и один проигрыш. Она замечает, что Саша где-то не здесь и увлекает его параллельно игре разговором. – В школе сегодня Вера Пална похвалила моё сочинение, – следом же объясняет, мечтательно улыбаясь, – Она русский и литературу преподаёт, ты же помнишь, про работу на конкурс? Вот я написала первый черновик, ей вроде даже понравилось… Когда они обмениваются ещё парой ходов, то становится подозрительно тихо. Значит, Пётр Геннадьевич вышел и сейчас будет ходить по рядам и смотреть на игру. Чувствуется как все задержали дыхание в ожидании того, перед чьим столом он остановится. Саша хоть и сидит спиной, но слышит шаркающие синкопические шаги, и этого уже достаточно, чтобы напрячься. Наконец-то Пётр Геннадьевич останавливается, на той доске, на которой они с Анитой играют, остаётся его тень. Он наблюдает. Это самый худший момент. Когда не знаешь, какой оценки ждать от Петра Геннадьевича. Иной раз Саша думал о том, как классно разыграл и ждал одобрения, подставлял свою уязвимость, словно беспризорная ласковая дворняжка пузо, а он бил со всей силы прямо по нему. Указывал, что на этом шаге позиционно можно было бы выдержать лучше, и Саша сам был виноват, что загнал себя в ловушку. Хвалил Пётр Геннадьевич редко, поэтому, когда он всё же говорил какие-то добрые слова, то чувствовался какой-то подвох. – Время. – изрекает наконец он, – Ты будешь сегодня ходить или решил сдаться? Саша вздрагивает, взгляд его проясняется и обращается к доске, и правда, его очередь. Поспешность хода заметна всем. Анита, глядя строго на фигуры, отвечает ему ещё быстрее. – То ли слишком я стар и слеп, раз не вижу, что вы, молодые люди, пытаетесь здесь изобразить. То ли вы просто просиживаете здесь штаны и такой тонкой игре, как шахматы, вам ещё учиться и учиться. За всю эту гневную речь они не шелохнулись. Уши у Саши вспыхивают красным под волосами, он нервно поправляет очки и делает ход, который должен хоть немного обозначить то, что план действий у него есть. – И ладно девушка, но ты-то, Саша, – продолжает рассуждать Пётр Геннадьевич, и остаётся гадать: это была реакция на этот шаг или он вовсе его не заметил? – Мне казалось, что после нашего разговора, ты настроен решительно. Но, видимо, всё это были лишь слова. Саша старается не слушать, он, не упуская из-под внимания анитиного слона, с открывшейся ему длинной диагональю, по которой тот может совершить атаку, выводит королеву. Фигуры всё ещё стоят слишком плотно, дышат друг другу в затылок и лишают пространства для манёвра. Для Аниты уж точно: позиция крайне шаткая, если отступит сейчас, то всё рассыплется. Пальцы её в нерешительности зависают над конём, но всё же она ходит им явно не туда, куда хотела изначально. – Вот, – бросает Пётр Геннадьевич. – Уже путаемся. Конечно, когда голова забита не мыслями, а сплошными эмоциями. Анита дёргается, но молчит, следит внимательно за тем, что следующее предпримет соперник. Паузы между ходами растягиваются патокой, Саша выбирает вместо заманчивой идеи прорваться вперёд выстраивать структуру. На следующем шаге она предлагает ему размен ферзей, и Саша принимает. В его голове давно выстроился план, в который отлично встраивается подобная смелая жертва, после неё в партию словно вдохнули воздуха, пока это только даёт свободы. Но, когда дело дойдёт до эндшпиля, превратится в ураган, последствия которого и решат, кто же выиграет. Саша уповает на то, что там у него будет лишний темп, развитая пешечная структура и больше активных фигур. Он не торопится, рокировка приходится как никогда кстати, даёт мелкую передышку перед продолжением наступления. Но Анита с ней не согласна, она ходит слоном так, что будь Саша поглупее, то повёлся бы и получил мат за, в лучшем случае, четыре хода. Отход назад с его стороны на этом шаге, сменяется наступлением в следующем. И Пётр Геннадьевич напоминает о своём присутствии: – И что же ты хотела показать? – Я хотела попробовать, – неожиданно твёрдо реагирует Анита. – Плохая попытка. Играют они долго, нервно, конечно же с комментариями Петра Геннадьевича: «Вы в шахматы играете или гадаете на кофейной гуще?», «Не продумано», «Почему король голый?» и так далее… Они режут воздух, доводя и Сашу, и Аниту до какого-то отрешённого состояния, куда слова проникают мало. Всё внимание перетекает вправо, где Саша оставляет противнице только одну слабую пешку, забрав коня. Ход этот становится знаменательным оттого, что теперь куда бы Анита не дёрнулась, всё будет вынужденным. Ей приходится идти рискованно, чтобы вскрыть линию, толкать пешку. Саша этим пользуется: ставит на открывшуюся вертикаль ладью. Сдаваться никто не намерен, Анита ставит шах, одновременно закрыв и собственного короля. – Неплохо, – даже выдаёт Пётр Геннадьевич, но из его уст не знаешь, правда ли это похвала или очередное издевательство. Чуть сбивая ритм и внося хаос в выстроенные стратегии, Саша от него уворачивается. Эндшпиль встречает его распростёртыми объятиями. Холодная ясность, оточенные шаги: проходная пешка на королевском фланге, ладья, контролирующая седьмую горизонталь и активный король, не забитый в угол. Он готов к битве как никогда. Но тут Анита делает ошибку: отводит короля на поле, которое кажется безопасным, однако всё дело в темпе. Один она потеряла. У Саши едва ли искры из глаз не вылетают, он бросает взгляд на лицо Петра Геннадьевича, испещрённое глубокими морщинами, чтобы заземлиться, понять, что преимущество не привиделось. Но никаких замечаний не следует. Почему Пётр Геннадьевич молчит? Или, поражает внезапно догадка, он ждёт слов от Саши? Фигуры, замершие на доске, таящие в себе столько возможностей, глядя на которые Саша будто смотрит в будущее и обнаруживает там свой шах, выдаёт: – Глупый ход. – Верно. – подхватывает Пётр Геннадьевич, – Сначала создают себе проблемы, пробуют, ни на секунду утруднив себя размышлением, а потом удивляются, что не могут их решить. Таковы уж женщины. – Почему это сразу женщины? – раздаётся со стороны. Они все оборачиваются, в том числе и Анита, линия плеч которой как-то опустилась под общими словами. Новенький Лёша лупит свои глупые глаза в ответ. – Что? – Пётр Геннадьевич переносит вес на здоровую ногу. – Ну… Я имел в виду, что Саша же тоже много ошибок допускает. И Анита играет хорошо, женщина и женщина, что у неё теперь, мозги не так работают? Вот. Так я думаю, – и стоит, кажется, донельзя гордый этой дурацкой путанной речью. – Действительно, я был неправ. – неожиданно говорит Пётр Геннадьевич, – Так бездарно играют не только женщины, но и вы, Алексей. Их диалог продолжается, но Саша за ним не следит, всё его внимание сосредотачивается на том, как бы эффективней использовать промах Аниты. Что-то внутри него неприятно шевелится, но мимолётного мазка взглядом по Петру Геннадьевичу оказывается достаточно, чтобы увериться, что всё идёт правильно. Он продолжает комментировать каждый не только свой, но и её шаг, хочет показать, что может смотреть и анализировать всё с холодной головой. В шахматах важно постоянно находиться на грани. Грань между прочной защитой и мощной атакой, грань между желанием продумать всё до мелочей и азартом неожиданности, наконец-таки грань между собственными эмоциями и умом. Саша старается научиться ходить по ней, он подобно канатоходцу маленькими шажками переходит от начала игры к победе, не смотря вниз. Под самый конец Анита, кажется, понимает, что ей в любом случае не выиграть, делает ходы всё быстрее, чему он удивляется. Неужели её так задели слова Петра Геннадьевича? Глаза у неё становятся как у куклы, Анита почти не моргает и не поднимает головы от доски, что злит Сашу, заставляет играть ещё жёстче. Она пропускает от него простую вилку, почти учебную. Белые берут фигуру и ставят мат. Спустя секунду раздаётся скрип отодвигаемого стула, когда Саша поднимает взгляд, то видит только спину Аниты, которая стремительно удаляется из зала. Они даже не пожали руки… Пётр Геннадьевич кладёт ему руку на плечо. Жест этот мог бы показаться поддерживающим, но ничего такого Саша в нём не чувствует. – Неплохо, – заключает Пётр Геннадьевич, – Но… И дальше Саше остаётся только ловить каждое слово, внимать тому, чего повторять больше не станут. Анита отходит на второй план с её глупыми, никому ненужными сантиментами. На турнире она, интересно, тоже будет плакать? Не выслушав разбор партии, Анита сделала хуже только себе. Но в груди у Саши что-то всё равно неприятно съёживается, отзвук резко сдвигаемого стула не даёт ему покоя. Поэтому, когда Пётр Геннадьевич уходит к другим столам, Саша, чуть выждав, отправляется на её поиски. Найти Аниту оказывается совсем не трудно. Скорее это звуки, находят Сашу, чем он их. Чья-то сбивчивая речь, задыхающаяся будто, достаточно громкая, но не настолько внятная, чтобы он мог понять о чём ведётся разговор. Следом раздаётся второй голос, узнать который Саше сложнее, чем первый, Анитин. Но всё же он понимает, что тот принадлежит новенькому, по многочисленным «ну» преимущественно. Господи, что за клуб неудачников? Саша уходит незамеченным. Он меньше всего хотел бы себя с ними ассоциировать, в том мире, в который так отчаянно его тянуло, такого не должно быть. Чувство мерзкой, именно мерзкой, жалости затапливал его до краев. Такого не достаётся победителям, поэтому Саша так и стремительно убегает, не только физически, но и мыслями. Когда он выходит из ДЮЦа пару часов спустя, уже наступает та пора, когда небо почернело, но звёзды всё ещё не окропили его. У него осталось совсем мало времени. Мало времени стать кем-то. Тик-так.