Последний ход

– Я же стараюсь, я так стараюсь, а они… Лёшу женские слёзы всегда обезоруживали. Если бы на турнире перед ним заплакала девчонка, он бы без сомнений ласково улыбнулся и предложил ничью. Но Аните такого не предлагали, да и вряд ли бы она согласилась. Ладонями она прикрывает глаза, сгибается так, что позвоночником образует линию полумесяца. – Ну, перестань, – жалко лепечет он. Рука останавливается в сантиметре от её спины, но через секунду всё же на неё ложится. Лёша мягко гладит, одновременно пытаясь сформулировать в голове ободряющие слова, но на уме только матные. Пока он думает, Анита говорит – её бросает из печали в ярость. – Противный. Мерзкий. Старикашка, – чеканит каждое слово, потом взмахивает руками так, что Лёша еле избегает синяка. – Вот почему я всё ещё это терплю? Это же невозможно, ещё чуть-чуть и я бы его ударила! – Я бы на это посмотрел, – смеётся Лёша и заглядывает ей в лицо. – Старый хрыщ этого точно заслуживает. – Да я не про ПэГэ. Хотя да, ему бы я тоже врезала, как следует, – и будто в подтверждении своих слов стискивает кулак. – Но я про Сашу. – Про Сашу? – Да, про этого идиота. Сидит уши развесил, ему скажут – он и на задних лапках, как тренированная скотина, запляшет. Обратите на меня внимание, обратите на меня внимание, я так классно играю. А рожу ты его видел? Лёша кивает, но Анита всё равно в красках начинает описывать: – О, в начале она у него была такая, будто случился запор: глазки в доску и молчит. Но только он получает хоть капелюшечку власти, хоть на секунду посчитает, что лучше, то всё. – Она начинает теребить кончик косы, – А, нет, я же забыла, ему ещё надо разрешение говорить. Не у меня, конечно. Если бы я начала комментировать партию, он бы отмахнулся и сказал, что всё это и так понимает. Я знаю, что сделала ошибку, не обязательно тыкать меня в неё, как котёнка в мочу, сука… Под конец у неё сбивается дыхание, и голос срывается, а потом и вовсе переходит в сдавленный шёпот. Напоследок она ещё пару раз шмыгает носом. То ли просто поддакнуть ей, то ли накинуть и своих оскорблений в такой живописный портрет Саши – Лёша не решает. Он просто ждёт новых слов от уткнувшейся в колени Аниты, и спустя несколько минут они следуют. – Ты заметил, какой он сегодня? – спрашивает, не поднимая головы. – Честно? Нет. Я же совсем мало его знаю. – А я вот, к сожалению, уже несколько лет. Но он не всегда такой… Вот такой. Мы… дружим? Если честно, я уже не знаю. Блин, не надо этого тебе рассказывать, я будто сплетничаю о нём. Но с другой стороны, как он ведёт себя, а? – Если что, я могила. – Тут же уверяет Лёша, – Да и не сказать, что у меня о нём хорошее мнение, так что ты ничего не испортишь. – Так вот сегодня он другой. Здесь даже гадать не нужно, почему. Турнир. – Турнир? – переспрашивает он. – Да, второго октября будет городской турнир. ПэГэ собирает всех, как ему кажется, талантливых из кружка и везёт их играть. Для ПэГэ очень важно, чтобы мы занимали призовые места, если он не уверен, что у тебя есть шанс на это, то и не возьмёт. – И что, Сашку не берут? – Ты о чём? Сашу берут с первого его года здесь! Он только научился и сразу поехал. Ничего не выиграл правда, но ПэГэ в нём всегда был уверен. Дело в другом, они говорили о чём-то, Саша вернулся, как в воду опущенный, а потом мы играли… – Думаешь, они боятся тебя? – Лёша говорит это полушёпотом. – Ага, как же. – Анита смотрит на него пытливо, будто в его лице заключена разгадка. Дорожки слёз на её щеках почти высохли и больше не выделяются в тусклом свете коридора так явно, остаётся только бархатная карамельная кожа. – Я понимаю его и не понимаю. – Ну, он вообще странненький, я бы сказал. Слова растворяются в тишине, и она заполняет собой пространство между ними на долгие минуты. За то время свет в коридоре переместился на пару сантиметров. Лёша смотрит прямо, но переодически скашивает глаза, чтобы проверить, не плачет ли снова Анита. Та сидит с руками под коленями и сложным выражением лица: глаза полуоткрыты, взгляд обращён скорее внутрь, чем на что-то снаружи, уголки губ еле заметно опускаются. – Я тоже хочу на турнир, – шёпотом, таким словно передаёт ему сокровенную тайну. – Поедешь ты на турнир, – тут же шепчет в ответ Лёша и с ужасом понимает, что чужие слёзы грозят пролиться вновь. – Нет, он теперь точно меня не возьмёт. Ты думаешь, это реально? Конечно, нет. Начнёт про женщин и про всё такое, да и сегодня не выиграла… – Мы что-нибудь придумаем, слышишь? – Что, например? – уже чуть успокаиваясь, говорит она. – Что-нибудь. Вот приходи завтра, и я расскажу тебе план, веришь? – слова вылетают прежде, чем Лёша успевает их обдумать. Он сам в них не верит, но предлагает ей. – Не особо, – смеётся Анита, утирая глаза обратной стороной ладони. – Нет, ты поверь. Обыграешь на турнире Саню, посмотрим ещё, кто плак… Локти кусать будет. – А ты? – Что я? – Лёшу выбрасывает из воображения, где он уже нарисовал себе скорченных от обиды противников. – Давай будешь тоже участвовать? – и, подумав, добавляет, – Да, я хочу, чтобы ты тоже играл с нами. – Конечно, буду, куда я денусь? – смеётся Лёша, у которого до этого момента и мысли не было об этом. – Но разве там не нужен какой-то рейтинг? Тени скользят по анитиному лицу, она склоняет голову к плечу и загадочно усмехается.

***

– Извини за это, пожалуйста, я обычно так себя не веду. – Да забей, – отзывается Лёша глухо. Они ещё самую малость посидели, а потом засобирались по домам. Ни ему, ни тем более Аните, возвращаться к шахматам сегодня не хотелось. Слабый ветер срывал с чёрных деревьев последние листья, Лёша разметал их ногами, они отзывались сухим хрустом и тихим шуршанием. Он не попадал в ритм анитиных шагов и то бежал вперёд в своём обычном темпе, то чинно старался выхаживать. – Правда, я не такая плакса вообще-то. – Верю, – говорит он и ловит себя на мысли, что звучать это может издевательски. Анита однако этого не чувствует. – Не знаю, что сегодня случилось. К словам ПэГэ я привыкла, за четыре-то года, и всерьёз особо не воспринимаю, просто… – Магнитные бури? – Что? – Ну, когда что-то идёт не так, – поясняет Лёша, – мать у меня говорит, что наверняка сегодня были магнитные бури. – Тогда да, сегодня и правда я почувствовала какую-то магнитную бурю, – улыбается Анита. Когда она это делает, то образуются маленькие ямочки, которые с первого раза и не увидеть. Диалог задохнулся на этом месте, и Лёша не знает, сколько им ещё идти вместе, но молится о том перекрёстке, где они должны разойтись. Всё-таки на его плечах ещё лежал план по придумыванию того незнамо чего. Он выуживает из себя очередную реплику: – А вот старикан всех так ненавидит? – Почти, особенно нерусских и женщин. А я два в одном, как видишь. – Лёша еле удерживает смешок, не зная, уместно ли ему смеяться, – Если серьёзно, то в этом есть и моя вина. – В том, что он так к тебе относится? – Да. – Анита поднимает голову вверх, вглядываясь в стремительно темнеющее небо. Ей, наверное, холодно в юбке, думает Лёша, – Это были те далёкие-далёкие времена, когда я ещё была совсем маленькой девочкой, смотрела первую часть «Хроник Нарнии», и только выучила сицилианскую защиту. – Две тысячи четвёртый? – Пятый. – Воспоминания опять рисуют на её лице улыбку. – Наш ПэГэ тогда ещё внушал мне столько же уважения, сколько и страха. На осенних каникулах он нам задал выучить штук десять дебютов, а у меня тогда, сам понимаешь, голова другим была забита. Мы то ездили всей семьёй к бабушке, то я со старшим братом зависала. В общем, села я за эти дебюты только за день до начала новой четверти. Думала, что всё обойдётся. – Не обошлось, – заключает Лёша, ему до одури хочется закурить. – Неа. Он поставил меня перед всеми и мучил, как мне тогда казалось с час, но сейчас я думаю, что там было минут пять. Я лишь бормотала раз за разом «не знаю» и заливалась слезами. Мда уж, видимо, с годами ничего не меняется. За разговором они переходят полупустую дорогу, обходят маленький сквер по периметру и сворачивают в сторону набережной. От реки идёт холод, и Лёша засовывает руки в карманы ветровки поглубже, сомневается в том, ходил ли он здесь хоть раз до этого. Возможно, разве что в детстве. Когда дед ещё был жив, они с ним жили в другом районе, чтобы добраться туда следовало сделать две пересадки на автобусе или проехать до конечной на трамвае. Иногда, Лёша думал, что мать не приезжала к ним именно поэтому. – Я даже порывалась уйти несколько раз, но родители сказали, что если брошу однажды, то вернуться нельзя будет. А я играю лет с семи, наверное. Как я могу оставить шахматы? Он пожимает плечами, партий не было в лёшиной жизни около полугода, и это ощущалось не катастрофично. Взгляд его скользит по тёмной воде с белыми, колеблющимися на поверхности мазками. Редкие огни по ту сторону реки выстраиваются в шипастую линию. – А ты во сколько начал играть? – спрашивает Анита, останавливаясь, свешиваясь за перилла и также, как и он, любуясь рекой. – Лет в пять, вроде. – Ого, так рано. – Да, но ничего серьёзного. Просто с дедом играли. – А сейчас играете? – Нет. – Лёша запинается, – Он умер весной. – Извини, – сразу же реагирует она. Они проходят остаток пути молча и также прощаются, даря напоследок не слова, а лёгкие кивки. До самого дома Лёшу сопровождает только запах табака.

***

Уснуть у Лёши не получается. Он лежит в постели, переворачивает подушку раз в несколько минут, чтобы всегда лежать на холодной стороне, и не понимает, сколько уже времени. По ощущениям – часа два, но для точности надо идти на кухню. Голова ноет от мыслей, бесполезных и глупых, ни капли не подталкивающих его к правильному ответу. Если бы только можно было уложить проблему в чёрно-белое поле восемь на восемь, то в таком случае Лёша знал бы куда смотреть. И при ошибке мог сослаться на то, что не такой уж он и талантливый шахматист. Но всё упиралось в одного вредного старика и его самодурство. Лёша до сегодняшнего дня, оказывается, и понятия не имел, насколько люди бывают… Людьми. Хотя их он повидал за жизнь немало, а с множеством странных личностей иногда и жил бок о бок. Но никто на его памяти не раздражал его сильнее Петра Геннадьевича. Будь дед рядом, он выслушал бы до конца и сказал что-нибудь крепкое, потому что в некоторых случаях в выражениях не стеснялся. За слова про женщин в таком тоне, Лёша бы получил как минимум подзатыльник. А после дед бы наверняка бы нашёл ответ. Или хотя бы сказал что-то простое и правильное, выудил бы из огромной связки мыслей именно тот ключик, который подошёл. В крайнем случае, дед просто приготовил бы борщ. А уж с борщом дела у Лёши всегда шли быстрее. Поймав себя на том, что мысли ушли в сторону супа, он старается их опять перенаправить в нужно русло. Мозги скрипели от того, что найти простое решение казалось невозможным, сложно было убедить человека, который не хочет тебя понять. Просить Петра Геннадьевича – бесполезно. Тот смотрел будто мимо и не слушал твоих слов, как и в своих шахматных стратегиях, он больше увлекался собственной игрой, чем ответом. До турнира оставалось чуть меньше двух недель. Лёша не знал, когда подаются на него заявки и подаются ли в принципе. Если вся их афера удастся, то это будет его первый турнир. Хотя лет в десять Лёша ходил с дедом на открытое соревнование в сквере, в нескольких улицах от их квартиры, но там не было никого младше шестидесяти. Чисто технически за это время можно было убедить Петра Геннадьевича в ценности Аниты как игрока. Лёша мог притвориться: позволить поставить ему детский мат или унизиться ещё больше, гордости бы его это не задело. Но вряд ли то, что Анита разнесла бы в пух и прах его, заставило бы пересмотреть старикана его взгляды. Можно было бы устроить реванш партии Аниты и Саши, но в таком случае она бы точно должна была победить, причём с внушительным разрывом, с таким, что даже у Петра Геннадьевича перехватит дыхание не от одышки, а от восхищения. Но здесь крылась проблема в Саше, в частности в том, что тот действительно был классным шахматистом. Анита могла у него выиграть, и периодически это проделывала, но триумфом там и близко не пахло. Подкупить Петра Геннадьевича новой шахматной доской для клуба? Угрожать доломать ему вторую ногу? Не выпускать из секции, пока он не впишет их с Анитой? Господи, как же глупо. По сути весь план состоял в том, чтобы Анита стабильно и мощно обыгрывала любимчиков старикана. Таких у него было три: Костя, тучный мальчуган лет тринадцати, которого Лёша видел лишь мельком, и не провёл с ним ни единой партии, Славик и Саша. Все те, кого последний перечислил в их второй игре. Лёша в таком случае будет Аните ассистентом, ему придётся ходить каждый день в секцию, следить за партиями этой троицы, разбирать их слабые и сильные места, записывать любимые дебюты, может, даже выводить на эмоции, чтобы игра их становилась нестабильной. Но всё это никак не обещало успех. Пётр Геннадьевич просто мог закрыть глаза на это и сделать как обычно по-своему. Пётр Геннадьевич, Пётр Геннадьевич, Пётр Геннадьевич… Почему он один это решает? Один? Лёша садится на диване, поражённый собственным озарением. Мысль предстоит ещё докрутить, но это он сделает по дороге в техникум, и тогда план «бэ» будет готов. Спустя пару минут Лёша забывается во сне с совершенно спокойной душой.

***

Он просыпается в серости и не сразу понимает, где оказался. Смотрит в незнакомый низкий потолок, по которому ползут блеклые тени, на спинку дивана, а не кровати. Железной, в которую всегда чуть проваливаешься, скрипящей, поэтому Лёша научился спать не шелохнувшись. Чтобы прийти в себя, ему хватает пары секунд. Я у матери – повторяет он про себя несколько раз. Будильник наверняка ещё не прозвенел, но ощущение такое, будто всё уже прошло, и Лёша очнулся в безвременье. Квартира спала. За стеной не слышно было ни шагов, ни голосов, ни даже малейшего шороха. Виталик всхрапывает, и Лёша вздрагивает от того, насколько это громко. Через мгновение опять тишина. Прохладно. Старый колючий плед, скатившийся в ноги, Лёша подтягивает обратно, накрывая плечи. Он надеется уснуть снова, но что-то держит его на грани с реальностью. Под веками ещё гуляют образы ушедшего сна, расплывчатые, но определённо тёплые. А вот ощущение, когда они ускользают, опустошающее. Цепляться за это тепло тоже не получается, оно тает безвозвратно дымкой, растворяясь во тьме. Лёша не ждёт того, что на волосы опустится морщинистая ладонь и погладит. Но один бы только раз. Всё он был готов отдать, чтобы увидеть ещё раз деда. Пусть не увидеть, но почувствовать, знать, что где-то он есть, не ушёл, оставив пустоту. Увидеть не с белым восковым лицом-маской среди красного бархата гроба, не в больничной палате, дышащего через раз, не схватившегося внезапно за сердце. Уткнуться ему в грудь, обняв, вдохнуть запах. И, хотя дед нытьё не любил, всё равно пожаловаться. Он зарывается лицом в подушку, мотает головой, пытаясь то ли смахнуть наваждение, то ли погрузиться в него окончательно. Будильник неотвратимо разражается трелью. Лёша выключает его резким движением, надеясь, что никто больше не проснулся, и садится. Тюль пропускает первые робкие лучи осеннего солнца. Мягкий жёлтый свет скользит между креслом и диваном, опирается на комод, играет, переливаясь, на посуде за стеклом. Лёша скидывает плед, ставит ноги на холодный пол и глубоко вздыхает. Сегодня будет насыщенный день. Выйти у него получается раньше обычного. Позвякивание ключей в кармане, дым сигареты, Лёша стал чаще курить, и холод, оглаживающий лицо.

***

– Ты серьёзно? Будешь моим секундантом? – Как на дуэли что ли? – В шахматах, – поясняет Анита устало, – это ассистент игрока. Помогает в подготовке к партии, подкидывает идеи для дебютов и гамбитов, анализирует игры. Вроде бы ничего не забыла. Это не тренера, а скорее как поддержка. – Тогда буду секундантом. – Он не понимает веселья, тенями скопившееся у её рта, будто лёшины слова были чем-то глупым. – Назови мне три любимых Сашиных дебюта. – Что? – Быстро, дебюты, которыми он играет чаще всего, или, давай так, шахматисты, которыми он восхищается, – тараторила Анита. – А, может, ты знаешь кого он отдаст: коня или слона? – Я… я не знаю, – говорит неуверенно Лёша, сбитый её напором. – Что и требовалось ожидать. Со Славой у тебя ситуация примерно такая же, с Костей же ты вовсе не играл. – Понял, понял. Секундант из меня, как из ПэГэ балерина. Но если не получится с убеждением всех в твоей крутости, то у меня есть план «б». – Уже боюсь представить, что за план такой, – фыркает она. – Нет, ты послушай… Анита молча внимает его путаному рассказу, не комментирует, что заставляет немного насторожиться, но Лёша продолжает. Конечно, когда он размышлял об этом в голове, весь так называемый план выходил менее путанным, опять же зависящим от миллионов разных «но». – В целом, – заключает Анита. Он переводит дыхание и ожидает её вердикта, – может сработать. Если не сработает, то… у меня есть ещё два года и два турнира. – Но ты попадёшь на этот, – заявляет он, – и выиграешь. – Ты слишком в меня веришь, – и пока Лёша не успевает возразить, она тут же подхватывает на выдохе, – Что думаешь насчёт блица? Такова уж была Анита. На её уже почти взрослом, девичьем лице проступали иногда остатки детского озорства, они скрывались в улыбках, в кончиках глаз, восточных, делавших хитрость анитиной природой. Но вместе с тем взгляд становился острее, колол будто острием шпаги, а в движении губ было что-то от Мона Лизы. Лёша однажды услышал, как София Павловна говорила про Аниту: «Тонкая и звонкая, прямо-таки мираж». Среди пустыни, добавил он про себя тогда. Или степи. Лёша в этом не особенно разбирался. Расставляя фигуры, она рассуждает: – Итак, мы не рыпаемся, не падаем ниц, умоляя Петра взять нас на турнир. Играем как обычно, – Лёша тянется помочь, но она звонко шлёпает его по руке, и продолжает, – Делаем ставку на трёх наших звёздочек, в дни Сонечки, играем с ними как обычно, анализируем их стратегии, а когда здесь ПэГэ, выдаём лучшее, на что способны. Главное – вместе. Вечером двадцать девятого интересуемся, поедем ли мы. В случае отказа – начинаем план «б». Лёше оставалось только кивнуть. Они тратят на ходы не больше половинки минуты, и этот темп превращает всю партию в его голове в одну невнятную кашу. Проследить путь от пешки, шагнувшей на две клетки вперёд, до мата, который Анита поставила, загнав чёрного короля в угол, становится невозможным. – Ещё раз? Он отказываться не привык. Но спустя две партии и несколько нечаянно опрокинутых фигур, немного привыкнув к скорости и взяв даже одну ничью, Лёша всё же интересуется: – А мы точно занимаемся тем? Вопрос словно уходит в никуда, но на лице Аниты проступает задумчивость. Она подхватывает опрокинутого коня, чтобы поставить того на место, но задерживает в руке. Тонкие пальцы оглаживают деревянную резную гриву, и наконец-то звучит ответ: – Я люблю блиц. – И… Это всё? – Лёша отвлекается от расставления фигур и изучает её лицо больше, чем ситуацию на доске накануне. – Вот ПэГэ блиц не любит, – сама по себе продолжает Анита, – Мы, конечно, играем иногда его, но это скорее исключение, а не правило. – На турнире разве играют блиц? Анита не дослушивает, вскакивает, отчего и Лёша вскидывается, озирается в поисках зацепившей её вещи. Она бросает ему что-то вроде «я сейчас» и уносится в другой конец зала. Спустя минуту рядом с их доской стоят блестящие шахматные часы. Корпус у них пластиковый, цветом напоминающий омытые океаном кости – тот самый оттенок белого с едва заметной желтизной, появившейся не от времени, а задуманной изначально. Две кнопочки, наверху уже чуть стёртые множеством пальцев, располагались аккурат над циферблатами, разделёнными чертой. Сверху было высечено слово, начинавшееся на «Jan», но разобрать его до конца у Лёши времени не хватает. – Пока ещё рано, и часы свободные. Давай поиграем с ними, – тараторит Анита, пока он любуется ими. До этого момента Лёша мог любоваться такими только на картинке. – Ау? Ты чего завис? – Я не умею. В смысле, не умею пользоваться шахматными часами. – Да чего здесь уметь? Делаешь ход и жмёшь кнопку со своей стороны. На турнире будут такие же, так что привыкай. Сейчас, подожди только, я заведу. Думаю, пяти минут будет достаточно. Она переворачивает их и делает несколько оборотов ключа. Что-то сочно щёлкает внутри, механизмы приходят в движение от анитиных действий, и начинается отсчёт. Лёша, не медля, ходит пешкой и жмёт кнопку, отчего тиканье тут же перетекает в её сторону. Когда бегут чужие стрелки, сразу становится во сто крат спокойней. Но и Анита быстро вдавливает свою кнопку. После ещё нескольких перестановок на доске Лёша опять начинает путаться: то не запустит чужой таймер вовсе, погрузившись в партию, то попытается нажать раньше, чем сделает ход, то вовсе чуть не смахнёт все фигуры, когда потянется к часам. Шаг ладьёй, над которой замерла его ладонь, должен привести к шаху, а после, хода через два, так и вовсе к мату. Но красный флажок с его стороны падает, и Анита восклицает: – Время! – Эй! – возмущается Лёша, всё ещё держа ладью в руке. – Ты об этом не предупреждала! – А ты думал, что я часы для красоты сюда поставила? Флажок упал? Упал. Я выиграла. – Поздравляю с победой, – цедит он, когда они пожимают руки. Что-то неуловимо хитрое проскальзывает по её лицу, отчего Лёша пренепременно хочется победить. – Ещё? – Последний раз, – кивает Анита, а взгляд её убегает выше его головы, куда-то вглубь зала, – Там подошли уж две наших звёздочки. Лёша не оборачивается даже из любопытства: он сосредотачивает всё своё внимание на доске. Таймер теперь отмеряет время не только в механизме, но и в нём самом, откликается тихими еле слышными щелчками. Анита начинает также, как и начинала большинство партий сегодня: королевская пешка на два шага вперёд, затем конь на c3, после занимает другой пешкой место справа от той, что на e4. Наверное, об этом она говорила, когда спрашивала про любимые дебюты Саши. Мысль лёшина обрывается, не успев развиться. Он ставит шах два раза, Анита ему – один и даже предлагает ничью, но он не соглашается, потому что уверен на этот раз в позиции. И с этим не прогадывает: мат с его стороны. – Тебе хорошо удаётся блиц, – замечает Анита. – Да? – он неловко тупит глаза в колени, – Кстати, ты так и не ответила. На турнире играется блиц? – Нет, конечно. С чего ты это взял? Играем по полтора часа. – Так для чего мы убили… Сколько? Час? – Ты ещё хотел быть моим секундантом, дурень, – Анита щёлкает его по носу во всех смыслах, но легко и беззлобно, будто пощекотала, – Во-первых, ты научился пользоваться часами. Во-вторых, перед турниром надо повышать стрессоустойчивость, а что в этом случае может быть лучше блица? А то случится с тобой цейтнот, и что будешь делать? – Цей… Что? – Цейтнот. Когда у тебя заканчивается время для ходов и приходится делать их очень быстро. В общем полезным делом мы с тобой занимались, если ты об этом. Поспешные кивки получаются у него машинально, чем сам себе он напоминает китайского болванчика на приборной панели у дальнобоев. Лёша ещё и горбится, почти до роста Анита, гордо сложившей руки и отдающей новые указания: – Я иду к Косте, запишу ходы, обсудим. А ты пока играй с Сашей, только умоляю тоже… – Не буду я с ним играть. Глупости он говорит. На лицо анитино Лёша не смотрит, но и так понимает, какое выражение застыло на нём. – С чего это? Мы же договорились. Ты сам рассказал мне этот план, согласился с ним, а теперь… вот так? – частит она. – Я не отказываюсь, – объявляет Лёша, – я буду анализировать с тобой его партии, буду играть со Славиком и Костей, буду с тобой. Но он… Нет. – Почему? – Потому что, во-первых, мне опять придётся упрашивать его на партию. В прошлый раз он еле согласился, а в этот я уже не знаю, что придумать. На колени перед ним встать что ли? Не буду. – Врал. Если бы Лёша задался целью сыграть с Сашей, то сделал бы это. – Во-вторых… Во-вторых, короче, я хочу обыграть его на турнире. – На турнире? – Анита хмурится, в её голове наверняка первая причина уже канула в небытие, а вот вторая зависает между ними загадкой. Он должен дать ей ответ, но и сам в нём не уверен. – Понимаешь, та ситуация с тобой, – Лёша мнётся, ловит мысли за хвост, а они как назло обращаются в неуловимых шустрых мальков, но в итоге выбирает говорить хоть как-то. – Вы же не просто партию играли, правда? Не обычную, в смысле. Потому что если бы всё дело в шахматах было, разве бы ты переживала так сильно? А вот Сашу, мне так кажется, кроме шахмат мало чем убедишь. Поэтому, наверное, я согласился на турнир. Потому что хочу выиграть именно его, показать, что он неправ. Секундная тишина Лёшу поражает. Он выпутывается из роя собственных размышлений и ясным взглядом смотрит на Аниту. Она сохраняет лицо ещё пару мгновений, но потом начинает смеяться. – Господи, – выдыхает она, расцветая улыбкой, – Какие вы всё-таки мальчишки. – Мы? – Да, ты и Саша – два сапога пара, – прежде чем Лёша успевает возмутиться такому сравнению, продолжает, – Ладно, иди уже к Косте, пока я расправляюсь с твоим кровным врагом. Она почти уходит, но, будто вспомнив о чём-то, не заносит ногу для следующего шага. Стоя спиной, Анита поворачивает к нему голову и говорит: – Кстати, раз уж вспомнили ситуацию, как ты её обозвал. По правде, ты сделал только хуже, когда влез. – Извини, я не… – Но мне было приятно, что ты это сделал. – И мы до сих пор команда? – интересуется Лёша ей вслед. – К сожалению, – довершает и наконец покидает его.

***

Оказывается, сложно сыграться бывает не только с Сашей. В этом Лёша убеждается, когда Костя безостановочно загоняет его в угол. И молчит, что хуже всего. После партии, которую Костя провёл с какой-то девчонкой, не проронив ни звука, Лёша спрашивает, могут ли они сыграть. Тот кивает, и даже не Лёше словно, а собственным мыслям. Вязкое молчание тянет за собой нерасторопную игру. Многочисленные ловушки расставлены будто ненароком, но у Лёши складывается подозрение, что похожие на рыбьи своей ленностью глаза напротив смотрят гораздо дальше. Когда Лёша забывает о том, что ладья зависла у него не просто так, а держала позицию, и закономерно теряет её, то не получает ни толики чужой реакции. Когда диагональ для костиного чернопольного слона открывается во всю, только выбирай: есть коня или поставить шах, то взгляд соперника по-прежнему не отрывается от доски. Хотя по другую сторону стола и сидит живой человек, Лёше кажется, что Костя играет не с ним, а с самими шахматами. Под конец, когда у Лёши остаётся лишь одна пешка и король, он не спешит сдаваться, а наконец-то позволяет себе понаблюдать. К их плану это относится лишь косвенно, достаточно мало можно вычленить из того, как пухлые костины пальцы аккуратно и методично переставляют фигуры. Не задевая ни одной из них границ клетки. Последняя ловушка скрывается на самом краю доски, куда Лёша сам себе загоняет. Несмотря на незавидное положение, его пешка бежит туда, чтобы превратиться во что-то большее, хотя и трюк вряд ли сработает. Не срабатывает. Костя не зацикливается на короле, а буквально делает чужую пешку своим оружием. Проигрыш Лёшу не удивляет, что не отменяет небольшой грусти. Когда они жмут руки, то Костя неожиданно заговаривает: – Спасибо за игру, – голос у него почти по-девичьи тонкий. И на миг Лёша даже сталкивается с ним взглядами, но Костя тут же отводит его и упирает в пол. – И тебе спасибо, интересная была игра. Оставляет при себе мысль, что интересной та была только с одной стороны. Лёше мало того, что ему до сих пор еле подвластны часы, так он ещё и бессовестно проваливается по своим секундантским обязанностями: игра Кости с её позиционными нагромождениями абсолютно ему непонятна. Он, конечно, приносит все записанные ходы Аните. Она рассказывает ему о том, что Костя использовал защиту Каро-Канн и не просто так позволил занять Лёше центр, что его последний рывок пешкой всё равно бы не сработал и что шахматная нотация ведётся совсем по-иному, но Анита получает только тяжёлый вздох: ещё одна вещь, которую придётся подтянуть для турнира. За неполный месяц в шараге Лёша усвоил меньше, чем за один только сегодняшний день. И это она вываливает, смотря только в потасканную лёшину тетрадь, хотя рядом примостилась брошенная доска. Лёша катает по столу ладью и пытается вникнуть. Мозги начинают кипеть оттого, что всё это приходится держать в голове. В итоге, он сдаётся и просто расставляет фигуры. Договорив, Анита уходит пробовать свежие тактики быстрой атаки на Косте, отставляя Лёшу, застывшем над миттельшпилем. Зал кипит жизнью: к привычным уже стуку дерева о дерево и разговорам добавляется тиканье часов. К нему быстро привыкаешь, оно почти незаметно среди других кричащих ярких звуков, оно в них тонет и скрывается. Будто та нота в песне, которую никто не вспомнит, но без неё и мелодия будет совсем иной. Даже когда Лёша откидывается на спинку стула и трёт глаза, это тиканье никуда не уходит. Когда он наклоняется обратно, то краем глаза замечает, как за соседним столом Славик, ставший как-то меньше без компании, всегда его окружавшей, возится с часами. Лёша огладывает доску, потом Славу, – проделывает это несколько раз. За его руками он следит всё больше, чем за собственной позицией, и в итоге пересаживается ближе. Славик ему кивает и начинает рассказывать про свой недавний зевок, сбиваясь иногда на рассказ о каком-то мультфильме про аватара и то, как ему нравится Сокка. Позже Славик посвящает его в тайну шахматных часов. Видимо, замечает лёшину неуклюжесть в обращении с ними и невысказанный вопрос, где же они пропадали всё это время. История прозаическая, так Славик и сказал. Раньше шахматные часы в секции вытаскивались на каждое занятие, их брали также свободно, как теперь можно взять доску. Но потом случилась трагедия, – опять же цитата. Одни из тех пяти штук, что у них были, кто-то неназванный разбил. Кто именно, история умалчивает. Важно было отметить, что часы были не электронные, а аналоговый «Янтарь», к которым Пётр Геннадьевич относился с трепетной, осторожной любовью: его не раз видели методично протирающим каждый уголок. Или чинящим их. Наверняка только один он и мог налаживать эти старые часы так, чтобы они работы без сучка и задоринки. Лёша вспоминает, как сегодня бил по кнопке подобных, и нервно сглатывает. Славик продолжает нагнетать, сводит рыжие тонкие брови к переносице и переходит к той части, где Женя, насчёт имени всё же проговорился, баловался вместе с другими и задел часы, стоявшие с самого края. – Такую тишину я никогда не слышал, – пододвигаясь ближе, почти шепчет Славик. – И что? Окончательно поломались? – Да не, потом починили, но всё же… Пётр Геннадьевич, как и прочие, сначала обомлел, потом успел сменить несколько цветов, от белого до ярко красного, и в итоге собрал в бешенстве все часы и унёс. – Мы думали, что удар деда хватит, – посмеиваясь, прибавляет Славик. Лёша думает, что неплохо бы, случись оно так. Тут же он себя прерывает, внушает, что нельзя такого желать людям. Но иногда хочется. По слухам, часы хранились некоторое время под замком в подсобке. Не раньше, чем через полгода одни наконец-то вновь увидели свет, не «Янтарь», конечно, но всё равно пользовались ими под строгим надзором Петра Геннадьевича. Теперь с этим было проще: Сонечка отдавала свободно, Пётр Геннадьевич иногда мог отказать по причинам, известным только ему одному. Но когда время приближалось к турниру, то часы начинали гулять по рукам и тикать из всех углов: все готовились, надеясь, что их возьмут. – Давно это было? – интересуется Лёша. – Года три с половиной, может, чуть поменьше. – И всё это время вы без часов тренируетесь? Разве вы потом не проигрываете из-за этого? – Да и раньше на всех часов не хватало. А теперь уже привыкли, – простодушно отзывается Славик. Теперь часы, который он поставил подле себя, чтобы дать рукам свободу жестикулировать, для Лёши смотрятся совсем по-иному. Он переворачивает их и пытается завести. Получается не с первого раза, но в итоге получается. Со Славиком у них выходит ничья.

***

В переполненной пепельнице, которая появилась здесь раньше Лёши, самые разнообразные окурки. Тонкие «дамские», как их величали на улицах, – матери, «Пётр 1», что курил Виталик, совсем табачные и горькие. Лёша завершает эту сигаретную экспозицию, втыкая бычок винстона наверх. Наверное, через годика два-три и мелкий начнёт смолить. Хотя Андрею мать наверняка не спустит это так, как спустила старшему сыну. Может, заставит выкурить его целую пачку. Но это должно быть неким боевым крещением на пути курильщика. Помнится, когда дед учуял запах табака на вороте Лёшиной куртки, то запер его в туалете и заставил курить. Курить, пока дым не повалил разве что из ушей, курить, пока горло не начало драть, курить, пока всё содержимое желудка чуть не вышло наружу. Он не осилил и половины. Вывалился из туалета с дрожащими желтоватыми пальцами и слёзно убеждал деда, что больше ни за что и никогда. Тот внял, но грозно пригрозил, что в следующий раз затолкает ему всю пачку в рот. И действительно, как отшибло. Лёша ещё где-то года полтора потом не бегал с пацанами после школы на трубы, не придавался таинству в тесном кругу, когда одну сигарету делят на пятерых, и не торопился купить поштучно на отложенные с обеда деньги. Стоило только вспомнить, то на языке тут же оседала горечь. Но оказалось, что снова вернуться к тому, было легче, чем поставить детский мат новичку. Правда, всё проще стало с тем, чтобы прятаться. Точнее прятаться вовсе и не нужно было. Лёша покупал сигареты на собственные деньги, не маскировал запах жвачками, и мог, пока ещё тепло, сидеть на балконе, вальяжно раскуривать одну за другой, выбивая искры из зажигалки и оглядывая двор, на котором резвились дети, с четвёртого этажа кажущиеся точками. Он словно отгораживается от их весёлых криков сизой пеленой дыма и углубляется в записи. Ветер треплет страницы, те тихо отвечают шелестом, а Лёша всё не может поймать мысль. Что-то утаивалось в партии, которую он пометил как АА2, расшифровывающимся как Анита-Александр, игра вторая. Анита сказала, что её соперник здесь играл по эталонному позиционно, но не указала как именно. Новая сигарета зажигается, Лёша перелистывает страницы к партии АА4, изучает заметки на полях снизу вверх: «Лёгкая фигура – d5», «Рокировка в длинную», «Сицил. Найдорф». Сицил – он перечитывает это сокращение несколько раз. Возвращает на две партии назад и смотрит на ходы, сверяет их друг с другом и видит явное сходство. Пепел осыпается на страницу, Лёша поспешно его смахивает, чем оставляет длинные полосы. Обе партии Саша начинал с Сицилианской защиты, только на пятом ходу они уходили в разные стороны. В АА2 это был ход конём на c3, из-за которого игра затянулась на целый лист и перешла на другой. Отсюда и совсем иной эндшпиль, больше похожий на равномерное угасание, чем на резко захлопнувшуюся ловушку. Он прикусывает фильтр, размышляя, как бы играл сам против таких ходов. – Лёш, – раздаётся сбоку. Мелкий высовывает только голову на балкон и смотрит подозрительно жалобно. – Чего тебе? – Лёша опирается спиной на бочку, в которой квасят капусту, и разлаживает помятые страницы. – Можешь с домашкой помочь? По математике. – А сам чего? – с сигаретой во рту, отчего слова смазываются. – Вообще не алё? Попроси у матери. Лёша кивает на неё, разговаривающую с кем-то по телефону, который придерживает плечом, и одновременно нарезающую мясо. Мать, словно чувствует взгляды, и, прижимая трубку к груди, ругается: – Дует же! Андрей, ты либо зайди, либо выходи окончательно, – и возвращается к прерванному разговору, – Да, Люд, извини. Так что… Окончания фразы Лёша не слышит, потому что мелкий прикрывает дверь и вновь обращается к нему: – Она сказала, что занята, и чтобы я шёл к тебе. – Давай сам, а? Или дождись, пока батя твой вернётся. Мне вообще сейчас не до этого, – отмахивается от него Лёша. – Да там всего два номера? Тебе что, сложно что ли? – клещом впивается Андрей, переворачивает ящик и садится рядом, пытаясь заглянуть в тут же захлопнутую тетрадку. Отступаться не планирует. Как и Лёша: – Так если легко, то разберись сам, – и показательно отворачивается. Он ставит локоть на балконную ограду, колупает отслаивающуюся краску и лениво наблюдает за пролетающими ласточками. – Я говорил не про легко, а про мало. – Мне-то какая разница? Не хочу я. Иди давай отсюда. – Лёша одной рукой машет ему уйти, а другой тушит сигарету. – Так и скажи, что просто не умеешь. – Я? – он тыкает себя в грудь, – Что там уметь-то? Решать задачки за пятый класс? – Я в четвёртом, – поправляет Андрей. – Тем более. Я похож на умственно отсталого? – Похож, – тут же отзывается, – Ты же пэтэушник. – А ну-ка повтори. – Пэтэушник, пэтэуш… Лёша пытается схватить его за шкирку, но мелкий резво вскакивает и бросается к выходу, так что зацепиться удаётся только за футболку. Андрей барахтается, пытается пинаться и размахивает руками. Ткань в Лёшиных руках болезненно натягивается, грозя вот-вот порваться, и он отпускает. Мелкий тут же ныряет в дверной проём и скрывается в недрах квартиры, не переставая кричать «Пэтэушник!». – Андрей! – снова восклицает мать ему вслед, но взглядом через стекло обращается к Лёше. Нет ничего доброго в этом взгляде. Лёша отводит глаза первым, раскрывает тетрадь на игре Славика против Аниты, но буквы на бумаге никак не хотят преображаться в фигуры в уме. С тяжёлым вздохом он поднимается с насиженного места, подмечая, как быстро стемнело, и следует по пути мелкого. Мать в золоте кухни не обращает на него никакого внимания, только трещит по телефону и закидывает картошку в кастрюлю. Он останавливается на пороге комнаты мелкого и хмуро его оглядывает. Но перед тем, как сесть помогать, влепляет несильный, но такой, чтобы хватило не пороть всякую чепуху впредь, подзатыльник.

***

– Лёх, пойдёшь с нами в компики играть? – вырывают его из собственных мыслей. – Не, – отмахивается от одногруппника, – Мне через полчаса уже на работу. – Ладно тогда, бывай. Если раньше освободишься, подходи. Лёша кивает, машет вслед уходящей троицы, а сам поворачивает в противоположную от работы сторону. Пинает попавшийся по дороге мусор, мысли распадаются мозаикой, разными, не похожими друг на друга стёклышками: «надо молоко купить», «осталась неделя до турнира», «контрольная завтра в шараге», «как повторить Сашино форсирование». Настолько погружается в них, что ДЮЦ вырастает на дороге неожиданно. Наверху там штукатурка начала сыпаться, тополь, макушкой заглядывающий в окна шахматной секции, стоит уже совсем голый, а на лестнице перед входом Лёше в спину прилетает несколько холодных капель, словно начинающийся дождь подгоняет его войти. В зале, кроме Лёши, только пару человек. Он берёт доску, кидает полупустой рюкзак рядом и достаёт оттуда тетрадь. Она порядком распухла от мелко выведенных записей, пометок и стенограмм партий, сделанных за последние дни. Дни эти походили друг на друга, как квадраты на шахматной доске. В один из таких он просыпается, потому что что-то задевает лицо. Лёша машинально подносит это нечто к глазам, которые еле удаётся разлепить. Ручка. Он уснул прямо на тетрадке, не расстелив даже дивана, в поясницу упирался забытый пульт. Всё тут же летит на пол, и Лёше опять хочется укрыться сном. Через несколько секунд звонит будильник. Лёша заученным движением быстро его выключает, а потом спохватывается, что не сделал ход. Так он должен был развить ладью, специально ради этого жертвовал пешкой, но… Вместо шахматной доски и партии перед ним обманчиво умиротворённое утро: только солнечные зайчики, бегающие по потолку и тихий шум машины на улице; она проезжает, и снова становится тихо. Подушка кажется мягче ваты, поэтому Лёша, до сих пор раздумывающий куда же деть ладью, погружается вновь в сон. Проснуться заставляет рука, которая тормошит его за плечо, и мать спрашивает почему он не в техникуме. Он садится рывком, оглядывается, мягкий утренний свет уже вызрел и налился яркостью. С кухни просачивается тонкий аромат кофе и томящейся на плите еды. – Сколько времени? – скрипит он. Мать отвечает. Числа складываются в неприятную позицию: Лёша проспал полторы пары из тех трёх, что у него сегодня должны были быть. За секунду рассудив, что на оставшиеся смысла никакого идти нет, он падает обратно. Мать смотрит на это сверху вниз и цыкает, затем зовёт кушать. Лёша не отказывается. Сегодня на работе ему достаётся тягать мешки с картошкой. Это лучше, чем лук и хуже, чем помидоры. Когда грузовик трогается, он подходит к вальяжно курящим мужикам и выдёргивает бригадира. Лёша просит не давать ему смены до середины октября, тот кивает, кладёт по-отцовски руку на плечо и говорит: – Не вопрос, не летом же. Только ты сильно не задерживайся, ребята тоже отдохнуть хотят. – Ага, – мнётся и тихо добавляет, – Извините, а у Вас закурить не будет? – А тебе восемнадцать-то есть? – смеются в ответ. Лёша опускает голову, и тут же ему тычут в лицо пачкой, а после даже подкуривают. – Не увлекайся этим делом больно, – бросает напоследок бригадир и уходит. Не закашляться получается с трудом, «Оптима» с первой же тяжки отдаёт в голову. Лёша с тоской вспоминает, как ощущался на языке вкус винстона, закончившийся пару дней назад. Мелочи, что у него осталось, не хватало на целую пачку, а только на поштучные сигареты, марки которых были весьма ограниченными. На шахматах он оказывается уже за час до закрытия, успевает сыграть лишь пару партий, а на третьей уборщица разве что не со шваброй приходит их выгонять. Заветное число подкралось незаметно. Когда Лёша на настенном календаре видит дату двадцать восьмое сентября две тысячи девятого года, то невольно сжимает руки в кулаки. Уже завтра ему предстоит разговор с Петром Геннадьевичем, от которого Лёша ничего не ждёт, но смутно надеется на чудо. Чуда не случается. Его ПэГэ игнорирует полностью, даже не дослушивает, говорит, что у него на Лёшу нет времени и шаркает в сторону подсобки. Через полчаса туда скребётся Анита, Лёша провожает её исчезающую за дверью фигуру обеспокоенным взглядом. Напоследок она усмехнулась ему и строго сказала: – Не кисни, прорвёмся. Если меня возьмут, то и за тебя словечко замолвлю. Вернулась Анита спустя минут десять, побледневшая. Она молча покачала головой, и Лёша всё понял. Радовало хотя бы, что с ней Пётр Геннадьевич о чём-то да говорил, может, сказалось, что она в те дни действительно была в ударе. – План «б»? – вместе со словами выдыхает облачко пара Лёша, выйдя из ДЮЦа. – Ты же знаешь, что если всё удастся, то ПэГэ нам жить не даст? – в никуда отзывается Анита. – Трусишь? А как же твоё «прорвёмся»? – Не трушу, – тут же упрямо говорит, глядя снизу вверх. – Просто констатирую факт. К плану «б» готова. Лёша смеётся от того, как она шутовски отдаёт честь, и рассказывать о том, что делают это с головным убором, не считает нужным. Они договариваются прийти пораньше на следующий день. По мере приближения той минуты тревога у него в груди всё растёт, словно физически сдавливает лёгкие так, что даже дышать становится трудно. София Павловна подрезает цветок, когда они её окликают. Она поворачивается с улыбкой, которую носит так же, как и свой костюм: с непринуждённостью и постоянностью. Морщинки, за годы обозначившие контур улыбки, это подтверждают. По мере того, как они озвучивают свою просьбу, стоя плечом к плечу, она угасает, но не как лампочка, а как свеча, что медленно оплавляется. – Я… – нерешительно начинает она. – Мне жаль, но я не могу это сделать. – Почему? Вы же тоже преподаёте здесь, как и Пётр Геннадьевич, – отвечает Лёша. – Но я ведь совсем ничего не смыслю в шахматах, дети. – На турнире же не Вы будете играть, а мы, – вставляет своё слово Анита. – Заявки наверняка уже подали, пару дней всего осталось. Звучит логично, но он слышит, как с каждым словом в Сонечке остаётся всё меньше уверенности и сопротивления. – А если нет? Вы же ничего не потеряете, если проверите? – Лёша старательно держит осанку, возвышаясь над всеми. – Посмотреть, конечно, могу. А вот обещать… Ожидание возвращения Сонечки из подсобки будто растягивается на десятилетия, хотя на деле проходит не больше пяти минут. Они гипнотизируют деревянную дверь, словно надеясь внезапно получить возможность видеть через стены и знать, что там происходит. Наконец, София Павловна выходит, и по её лицу нельзя прочесть, хорошие или плохие принесла она вести. – Заявка ещё не подана, но я не могу вас так просто туда вписать. Давайте я позвоню сейчас Петру Геннадьевичу и попробую… – Нет. – прерывает её Лёша. – Пётр Геннадьевич к нам предвзято относится, поэтому мы и обратились к вам, – начинает объясняться Анита. – Это единственный наш шанс попасть на турнир, понимаете? – Ох… – мученически вздыхает Сонечка. Лёша думает, что она почти сдалась и, чтобы не упустить момент, идёт ва-банк: – Возьмите хотя бы Аниту, – он чувствует удивлённый взгляд той, но продолжает: – Меня вы мало видели, но её знаете, как и то, что она играет не хуже тех, кто едет на турнир. Что она, скорее всего, займёт место, и Пётр Геннадьевич не сможет найти повода для злости. Лёша сдерживает дыхание, ожидая её вердикта. Вспоминает те слова, что Сонечка обронила при первой их встрече: «Пётр Геннадьевич её совсем не замечает». Он их приберёг, спрятал до этого момента, а потом взрастил. Пускай Лёша не поедет на турнир, но если Анита выиграет Сашу, то он будет считать эту победу и своей тоже. Стать началом гамбита в этой большой партии для Лёши уже стало бы большим достижением. – Хорошо. Я запишу. – Голос Софии Павловны твёрд, а во взгляде мечется какой-то лихорадочный блеск. Лёша будто и не дышал до этого, но снова ударяет его под дых её следующие слова: – Вас обоих. Анита. Алёша. Не смейте меня подвести. Впервые от такая форма собственного имени Алёшу не трогает, он переглядывается с Анитой, в глазах у которой застыло отражение его собственных эмоций: остаточный страх, неверие и блаженный восторг. Они благодарят Сонечку почти хором, на что там непривычно жёстко говорит: – Потом спасибо скажете, а теперь марш тренироваться, – но в конце всё же не сдерживается и озорно подмигивает. Груз на плечах Лёши растёт с каждым днём. Сегодня появился ещё один человек, которому он обязан. Но нести этот груз радостно и волнительно. Волнительно настолько, что коленки подкашиваются и сердце бьётся сильнее обычного. Ему хочется успокоиться, оценивать шахматную доску трезвым взором, но сделать это непросто. Он повторяет про себя: Сицилианская, Нимцовича, Руи Лопес. И волнение чуть отступает, оставляя на своём месте решимость: обязательство перед Анитой Лёша сдержал, теперь осталось выполнить и своё. Сицилианская, Нимцовича, Руи Лопес. Сицилианская, Нимцовича, Руи Лопес. Сицилианская, Нимцовича, Руи Лопес. Любимые дебюты Саши.