Последний ход

Первая партия всегда важна. Важна ощущением начала турнира, важна ритмом, который она задаёт, важна тем, как быстро нужно переключиться и начать делать ходы, которые должны быть не просто ходами, а выигрышными. Кто бы ни говорил, что шахматы – это игра исключительно про сухое интеллектуальное давление, Саша с этим не согласился бы. Для него они были и про эмоции. Он вытирает мокрые, ледяные ладони о брюки и пронзает соперника взглядом. Парень напротив примерно его возраста, обритый почти налысо, отчего и так выдающиеся уши выглядят ещё больше. Саша сразу даёт ему кличку Чебурашка. Саше достаются белые. Мысленно он усмехается такому преимуществу, однако на лице сохраняет выражение абсолютного спокойствия. Задерживает воздух в лёгких и выдыхает только, когда судья даёт знак начинать. Шум дворца пионеров, наполненного до краёв шахматистами, которые склонились над расставленными параллельно друг другу столами, исчезает, и остаётся только доска. И душок волнения. Он совсем тонкий, прозрачный, как стёкла очков, но оттого не менее удушливый. Только от кого им веет сильнее – пока не понятно. Сицилианскую защиту он готовил годами. Но Чебурашка не даёт её разыграть: повторяет ход белых, вынуждая к открытому дебюту. Саша самообладания не теряет, его конь тут же летит на f3, будто они играют блиц. Как и ожидалось, противник копирует. Белый слон выходит, угрожая коню, и Саша ощущает себя экстрасенсом, потому что чужая рука, будто повинуясь его воле, выставляет пешку перед ладьёй. Угрожает только что выставленному слону. Он мельком, перед тем как отступить назад, глядит на Чебурашку. Что-то радостное поднимается в груди: губы соперника поджаты, но по бегающим глазкам всё понятно. Видимо, в Саше и вправду открылся источник волшебства – как иначе объяснить то, что он знает, о чём думает этот парень напротив? Хотя думают они примерно об одном и том же: «я загнал его в ловушку». Чёрные не отстают от слона, выдвигают пешку на b5. Белый слон опять пятится назад, он тихо скользит по дереву, словно извиняясь за то, что преждевременно вылез вперёд. Руки Саши почти не дрожат, когда он отпускает фигуру. Над следующим ходом Чебурашка пыхтит значительно дольше, чем над предыдущими. Не только он. Оба рисуют в голове шаги, мысленно блуждают по шахматному лабиринту, натыкаются на тупики и ищут выход, но вокруг только стены. Стены тоже обманчивые: одни неприступные, другие – призрачные, за ними можно уловить проблеск света. Саша чуть ли не с первого дня ходил по этим тропам уверенно, потом и вовсе позволял себе свободно бежать. Просчитывал, кусал губы, уходил иногда настолько вперёд, что когда возвращался, то не узнавал позицию. Вот и сейчас в его голове одна за другой разыгрываются комбинации. Если чёрные решат вывести коня, то у Саши появится возможность рокировки, но ценой пешки он легко заблокирует продвижение ладьёй. Бег обратно – и в мыслях Чебурашка решает развить слонов. Чернопольный так и просится, чтобы его выставили перед королём: тогда он сможет контролировать широкие диагонали в обе стороны. С белопольным шаг будет вынужденным оттого, что и Саша не будет сидеть сложа руки, а создаст угрозу для коня. А потом… У него перехватывает дыхание. Позиция выстреливает салютом и разлетается искрами. Саша точно слышит отзвук от его грохота, но это лишь Чебурашка нажимает кнопку на часах. Маленькие разноцветные точки меркнут в темноте. Он всё же выбрал коня. Саша безопасно рокируется, но перед глазами гуляет марево образов, будто репейником прицепившихся к обратной стороне век. Время переходит к Чебурашке. Он начинает дёргать ногой в такт стрелке на часах. Прекрати, мысленно велит ему Саша, прекрати-прекрати-прекрати. В его голове путаются мысли, раздражение подступает к горлу. Может, он и раньше тряс ногой, но только менее явственно, а теперь, когда его коня загоняют на исходную позицию, разве что стол не ходит ходуном вместе с ним. Партия затягивается. Саша в очередной раз протирает очки, хотя те давно чистые, расфокусированным взглядом следит за тем, как бритый затылок всё ниже слоняется к доске. Саша же наоборот не может согнуться, будто сзади прикрепили штырь. Чёрные стоят очень плотно, весь королевский фланг напоминает то ли общагу, то ли коммунальную квартиру, пешки неподвижно застыли в ожидании. Видимо, чуда, которое всё не происходит. Сашин ферзь берёт ладью. На линии между ним и королём только слон – тонкий щит, словно из плёнки, который можно было снести на следующем ходу и поставить шах. Поэтому чёрная королева возвращается. Саша оценивает размен ферзей, но выбирает лучшее: ест пешку на e4, убирая последнее подобие центра, что было у чёрных. Следующие несколько ходов Саша выжидает, наблюдая за тем, как Чебурашка готовится сделать короткую рокировку: конём он прыгает аккурат туда, где уже через секунду будет стоять белый слон, но недолго, потому что следом его убирает пешка. Чёрный король начинает убегать от мата, напоминая трепыхающуюся в силках птицу. До того, как матовая сеть замкнётся, остались считаные шаги. Ладья тихо выходит на восьмую горизонталь, часы показывают, что прошло меньше часа с начала партии – Саша думал, что игра затянется на подольше. Затягивает её теперь только Чебурашка: тот до последнего не хочет отдавать победу и надеется на ничью. Получит он её только в том случае, если потолок разверзнется и Сашу убьёт молнией. Черные фигуры вмиг становятся беспомощнее ребёнка перед неизбежным, каждая будто вжимается в собственный квадрат, страшась пошевелиться. Руки Чебурашки ходят ходуном: он то трёт лысину, то складывает их на груди, то убирает на колени. Саша отчасти понимает его чувства, но жалости не испытывает, потому что ловит того на ошибках, незнании испанской партии – пусть отчасти банальной, но полезной. Суеверным быть Саша не хочет. Но хочет думать, что вся игра и победа, преподнесённая ему будто на золотом блюдечке, – это хороший знак. Первая партия важна, и теперь она – его. Как добирался до дома, Саша не помнит. В памяти отложилось только то, как он без конца прокручивал отыгранную партию, кажется, улыбался и мысленно искал более быстрый мат. С неба по чуть-чуть, словно нехотя, срывались капли не дождя и не снега, а что-то между. Они таяли, не достигая земли, и та оттого становилась влажной и тёмной. Саша внимания на это не обращал – всё в душе его пело и цвело. Он даже не сразу слышит, как его окликает мама и спрашивает, как прошло. – Выиграл, – сияет Саша. – Молодец, – отвечает она ровным тоном. – А уроки ты сделал? Секундное раздражение от вопроса быстро начинает меркнуть, и Саша опять растворяется в счастье. Оказавшись за столом, он достаёт шахматную доску, быстро расставляет позицию и решает попробовать с разменом ферзей. Быстро просчитав несколько вариантов, он за уши отрывает себя от партии сегодняшней, чтобы обратиться к будущей. Почти ритуально раскладывает вокруг себя учебники со стратегиями, шахматные задачники, собственные записи. Книг по шахматам в их доме было много, но всё же меньше, чем ему бы того хотелось. Они гнездились на его столе, вытесняя школьные тетради, заполняли полку в два ряда и норовили забраться дальше: на подоконник, под кровать или даже на пол. Некоторые были совсем новыми, у других – затёрты страницы и поломаны корешки, многие вспухли от закладок и пометок. Были и другие книги – те, которыми мама задаривала его «для души». Он брал их, конечно, благодарил, даже открывал перед ней и читал пару страниц. Но стоило ей выйти, как «Гарри Поттер» и «Том Сойер» отправлялись на верхнюю полку шкафа, в темноту и пыль. К Сашиному счастью, продолжалось это недолго, и мама перестала их дарить. А большую часть старых раздала детям знакомых. Саша обращался и в их местную библиотеку, и в каждой книге из крохотной шахматной секции, унаследованной от советского союза, в начале стоял его серийный номер. Наиболее интересные партии оттуда Саша переписывал от руки. – Уже двенадцатый час, – врывается в его мирок мама. – Ложись спать. – Да. Ещё пять минуточек, – отвечает он, не отрываясь от записей. Ему ещё нужно было столько всего повторить! Саша заметался между страницами, притянул к себе ближайший учебник, пробежался глазами по пешечным структурам, отодвинул и взял теорию эндшпилей. – Шура! – кричит мама из зала. – Пять минут! – Прошло уже десять! Он затихает, надеясь, что она просто забудет про него, ляжет спать и ничего не скажет. Когда входит, она действительно ничего не говорит, только щёлкает выключателем, оставляя Сашу в темноте. Хочется возмутиться, но глаза и вправду уже начинают болеть. Он снимает очки и ложится в кровать. Но и без света можно повторять дебюты: они впечатаны у него на подкорке, и он гоняет их без конца, как кассеты; иногда их также зажёвывает, и Саша топчется на одной и той же позиции. Момент, когда очередной ход сливается со сном, он не осознаёт. Вторую партию Саша начинает не с потных ладоней, а с уверенности. Игра должна закрепить успех, показать, что он действительно достоин, но всё идёт не так с самого начала. Саша садится за стол значительно раньше соперника, лёгким движением поправляет часы, чтобы те стояли параллельно доске, следит за тем, что происходит в зале. Замечает несколько знакомых лиц, некоторые уже приступили ко второй партии, другие, как и он, только ожидают. Руки его приземляются на колени, не мнут выглаженные брюки, а чинно лежат. Соперник появляется шумно. Мальчик лет девяти, в крайнем случае – десяти, бегом приближается, забирается на стул, словно на высокий подоконник: сначала ставит колено, а после подтягивает и всё тело. Стул скрипит, но поддаётся. Мальчишка улыбается Саше и сдувает прядку русых волос с глаз, но через секунду та ложится обратно. Ноги его остаются болтаться в воздухе, и он несколько раз безуспешно пытается достать носком пол. Раздражение зреет в Саше – ему хочется поскорее начать. Но прежде чем он успевает многозначительно покашлять, судья и так даёт отмашку начинать. Ему снова достаются белые. Сегодня он решает начать не с королевской пешки, а с её соседки и аккуратно выйти на ферзевый гамбит, который соперник принимает. Прежнюю вчерашнюю смелость сдувает из Саши цепкий ход. Мальчишка аж высовывает кончик языка, когда выставляет слона на e7. Саша предполагал, что тот пойдёт на клетку дальше, для большей активности, но соперник, словно полностью перенимает его осторожность, не форсирует. Склоняются они будто не над шахматной доской, а над плачущей воском свечой. Каждый шаг по клеткам – всё равно что дыхание, грозящее её погасить. И вопрос здесь не в том, кто погасит огонь, а как скоро это произойдёт. До того момента Саша старается получить небольшой перевес, делает упор на центр, стремясь навязать через него свою волю. Своим чернопольным слоном он угрожает коню, получает в ответ пешку на h6, и чуть отходит назад. Рокировка чёрных для Саши вполне ожидаема. Тут мальчишка делает выбор: вместо того, чтобы бороться за центр, освобождает путь слону – будет давить по большой диагонали. Саша подпирает подбородок рукой, фиксирует в голове эту линию, которую теперь ни за что нельзя упускать из виду. Из лёгких фигур большинство боялось слонов, но для него самого всегда опаснее были кони – те могли залезть в любой угол. И для Саши следить за чёткими логичными движениями первых казалось легче, чем предсказать, куда танец заведёт вторых. Первая фигура исчезает с доски на восьмом ходе. Саша своей пешкой ест чужую, наконец-то дышит не тихо, а шумно выпускает воздух, оставляя двоих без огня. Соперник тут же выбивает оттуда теперь и его. Всего на один ход битва перемещается с центра ближе к краю, где происходит размен слонов. Затем они вновь соперничают за поле d5: к началу миттельшпиля там остаётся изолированная пешка соперника. Саше невольно хочется облизнуть губы от такого подарка, но вместо этого до боли кусает их. Он медленно выстраивает стратегию вокруг неё, пока соперник беззаботно болтает ногами. Белая ладья контролирует всю вертикаль, ферзь на a4 тоже ждёт своего часа. Мальчишка вскрывает центр ходом пешки на c5. Саше это не нравится. Он стремительно выводит слона, чтобы связать коня, но чёрные пешки так же оперативно его прогоняют. Это мельтешение отнимает у Саши драгоценную инициативу, и соперник, только этого и ждавший, готовит сдвоение ладьей по открытой вертикали c. Уловив, как быстро его сердце – в один миг взлетевшее к горлу, а в другой рухнувшее чуть ли не под стол – бьётся, Саша заставляет себя помедлить. Он отрывает глаза от доски, скользит ими по мальчишке и всё дальше вверх – над его головой, на потолок. Часы подсказывают, что цейтнот Саше пока не грозит. Поэтому он позволяет выровняться дыханию и только после рокируется. Они разменивают фигуры одни за другими – сначала ладей, потом и ферзей. Саша сам предлагает, рассуждая, что пешка останется совсем беззащитной. Мальчишке, чтобы дотянуться до e4 и поставить туда коня, приходится почти ложиться грудью на стол, он упирается локтем и встаёт коленом на стул. Саша молча чуть отодвигает руки, давая тому пространство. От чёрного коня будто расходятся красные нити – их множество. Одна перечёркивает его пешку, другая и вовсе оплетает короля бордовыми лозами, пробирающимися даже через стену, которой тот окружён. Саша пытается отделаться от этого ощущения, угнать коня подальше. Но тот далеко не уходит, словно нашёл некую точку притяжения и неотрывно кружит вокруг неё. Саша делает шаг назад, соперник к нему – два. Он загоняет в угол, заставляет защищаться; его конь и слон не иначе как сливаются в единую смертоносную фигуру. Внутри у Саши холодеет, когда ценой двух скинутых фигур мальчишка забирает у него пешку. Клетка неестественно обнажена. Эндшпиль неотвратимо наступает. Но на этот раз у Саши не заготовлено на него привычной сильной позиции. Пешка, та самая, на которую он сделал ставку, трогается на d4, вмиг из главной уязвимости становится проходной. Ставка не сыграла. Он смотрит на доску, и она пустыми глазницами-клетками глядит в ответ. Поправляет очки, словно надеясь, что проблема окажется в них. Может, запотели стёкла или кто-то опять взял без спроса и оставил маслянистые следы. Ходы мечутся в его голове, он пытается выудить нужный во что бы то ни стало, зацепить его на крючок. Пускает короля в погоню – пешка на d3. По виску стекает капелька пота, Саша не утирает его. Всё внимание на шестидесяти четырёх клетках. Не на часах, показывающих, что осталось меньше получаса, не на мальчишке и даже не на его руках, двигающих фигуры. Выходит белый слон, уже d2. Саша тяжело сглатывает, но горло только дерёт. Во рту сухо. Когда ему удаётся перехватить проклятую пешку, облегчения не наступает. Всего лишь маленькая лакированная фигурка в руке, доставившая ему столько проблем. Чёрный король гуляет по доске, пока пешка на a5 затевает то, что не получилось у её предшественницы. И здесь простая математика: от a5 до a1 – четыре хода, у его двух пешек на g5 и h5 – тоже. Была бы ничья, если бы не очередь хода. А она – у чёрных. У Саши дрожат руки, он пытается выровнять в ничью. Но пешка мальчишки уже на a2. Он ещё не сделал ход, а Саша видит там уже совсем иную фигуру, тень у той больше, свет играет на тонких зубчиках короны. Он не позволяет сделать этого хода: – Сдаюсь, – выдавливает из себя совсем тихо, потом громче повторяет: – Сдаюсь. Мальчишка вскидывается и, осознавая, расплывается в широкой улыбке. Саша заставляет себя пожать руку. Чужая ладонь мягкая, ещё по-детски тонкая. Оставалось только гадать, сколько ещё рук она пожмёт, прежде чем дорастёт до размера Сашиной. Хочется сказать что-нибудь взрослое, вроде: «Молодец, хорошая игра» или «Продолжай в том же духе», но язык не слушается. И мальчишка убегает прежде, чем Саша выдавит из себя что-то. Как и вчера, путь домой, ему особо не запоминается. Только в голове совсем пусто. Ветер играет с полами расстёгнутой куртки, забирается внутрь, оглаживая тело, а он и не замечает. Всё – от кончиков пальцев до макушки – сковывает холодом и немеет, ноги сами несут Сашу через дворы, звуков которых он почти не слышит. Фонари, горящие через один, рябят в глазах и расплываются яркими пятнами. Хлопок двери, закрывшейся за ним, доносится с опозданием. Он будто со стороны наблюдает за знакомым всю жизнь подъездом. Стены, выкрашенные до метра в тёмно-зелёный, а после – светло-голубой. Расхлябанные лакированные перила. Жёлтая лампочка. С первого раза он не попадает в замок ключом, тыкает мимо, потому что собственные руки кажутся слишком большими и нелепыми, попросту не слушаются. Мама вопросов не задаёт. То ли чувствует его дурное расположение, то ли решает, что одного вчерашнего вполне достаточно. Саше же лучше. Он проходит мимо стола с разложенными тетрадями и учебниками, что-то соскальзывает и летит на пол, но Саша не оборачивается. Падает на кровать как был, подтягивает колени к груди. Свет давит на веки, и он их закрывает. Хочется нырнуть в спасительный сон, но нечто держит на грани с реальностью. Мысли через крохотные зазоры всё же проникают в сознание: «надо подняться», – говорят они. Завтра новая игра. Нужно разобрать сегодняшнюю. К ним тут же добавляет голос Петра Геннадьевича, он сухо шелестит: «минимум пять побед и одно поражение». Одно поражение. Больше ни одного не осталось. Через минуту я поднимусь, – обещает себе Саша, и засыпает. Третья партия нависает над ним. Он, кажется, улавливает её тень, когда выныривает из сна. Еле разлепляет веки, но смыкает их вновь – голова раскалывается. Саша лежит в темноте, мысли появляются и исчезают, не обычные логические канаты, а скорее нити. Тонкие, лопающиеся от малейшего давления, путающиеся между собой. Он сам будто в этом не участвует: они рождаются и умирают без него. Сквозь просветы штор выглядывает синее небо. Значит, до подъёма ещё много времени. Саша садится на кровати, и боль прокатывает по голове, сжимает её обручем, особенно сильно отдаваясь во лбу. Он пытается растереть её пальцами, переворачивает подушку холодной стороной, и зарывается в неё. Но сон не возвращается. Его пустующее место давно перехватила боль, из-за которой Саша балансирует на тонкой грани дрёмы. Зато мысли уже не разбегаются, в голове засела одна-единственная, такая же монотонная, как боль: сегодня новая игра. Надо вставать – небосвод уже полинял до серовато-голубого оттенка. Он нашаривает очки, подходит к столу и включает лампу. От её света тоже хочется спрятаться, вернуться в кровать, которая пусть и не растворит муку, но хотя бы не будет её раздражать. Но Саша расставляет карманные шахматы по доске во вчерашнюю позицию, от которой малодушно сбежал в сон. Пешка на a2, та самая, становится в последнюю очередь. Он замирает перед развернувшейся картиной и не может признать красоты ловушки, в которую его загнали. – Конь на c3, после… После ладья, – шепчет Саша одними губами. Фигуры бегают по доске, ведомые его пальцами и опустошённым разумом. Опять неправильная позиция, он сбрасывает их и ставит заново. Снова. Ещё раз. Если попробовать без размена ферзей, с продвинутой вперёд пешкой… Нет, лучше вернуться к стадии дебюта, сбрасывает фигуры. Где-то здесь должна была притаиться грубая ошибка, что волной настигла его в эндшпиле. Саша ищет её, перебирает ходы, как священник чётки. Он вновь сбрасывает фигуры, играет и замечает, что что-то не так. Не так, не так, не так! Оказывается, Саша задел ферзя и случайно сдвинул того на клетку вперёд, открывая лёгкую возможность для шаха чёрным. Сбросить. За окном окончательно светлеет, но он этого и не замечает. Слон на d4, чёрные отвечают… Чем же там отвечал мальчишка? На кухне включается вода, мама ходит по квартире и вот-вот придёт будить его в школу. А Саша сидит над доской не в силах оторваться, его немного потряхивает то ли от недосыпа, то ли от чего-то ещё. Снова сбрасывает фигуры – снова ставит. Прикрывает глаза на миг, а оказывается уже во дворце пионеров. Стоит посреди зала с бланком для записи партии в руках, сжимает переносицу, пытаясь прогнать остатки боли, и идёт к своему столу. В этот раз он приходит позже своего соперника, точнее соперницы. Она сидит, сложив руки на груди, девушка примерно его возраста. Тоже в очках, но в отличие от Сашиных – не в прямоугольной оправе, а чуть закруглённые. Наверняка с внушительным ростом, может, даже выше его, но того не видно, пока она не встанет. Саша садится напротив, переводит дыхание, кивает ей. Она слегка наклоняет голову в ответ. Ему впервые за турнир достаются чёрные. Часы начинают отчитывать время. Ходу d4 белых Саша отвечает зеркально, ставя пешки разного цвета лицом к лицу. Она не выводит коня… Ферзевой гамбит. Как вчера, думает Саша, руки его вмиг тяжелеют. Боль, которая, как оказалось, и не уходила никуда вовсе, а лишь притаилась, бьёт по вискам с новой силой. Его пальцы зависают над доской, а если принять? Нет – тут же отдёргивает себя от дальнейших движений пешками, перед глазами вспыхивает партия, о которой ему пора перестать думать. По крайней мере в игре этой. Надо принять, убеждает себя Саша, а внутри что-то кричит о том, что это будет ошибкой. «Сейчас я приму, – проносится мысль в голове, – спокойно, у тебя же был заготовка для чёрных именно под этот гамбит, ведь так? Спокойно». И поэтому он, наверное, удивляется больше всех тому, что отказывается. Он играет на автомате, не пытается угадать дальше пятого хода направление партии и даже не успевает ругать себя за это. Перед глазами иногда всплывают детали утренней доски, но Саша смаргивает их и возвращается к реальной позиции, которая лишь отдалённо напоминает вчерашнюю. В игре соперницы грубых ошибок нет, она идёт ровно и гладко. Центр они разбили пополам, без чьего-либо перевеса, и Саша с усталостью думает о том, что скоро эта мнимая идиллия разрушится. Где-то после двадцатого хода девушка поднимает голову, обращаясь взглядом к нему. Они, кажется, впервые смотрят друг другу в глаза. – Ничья? – предлагает она, заставляя Сашу замереть. Он обращается к доске и видит там возможности для выигрыша: и белого коня, загнанного в угол, от чего его можно выкинуть, и изолированную пешку… Но и его позиция далека от идеала. Саша ведь всегда может прийти к ничьей, даже если не согласится на неё сейчас? Так ведь? Но и вчера он размышлял подобным образом, и ничего хорошего из того не вышло. Только сейчас Саша сознает насколько устал. Веки его наливаются свинцом. И как только получалось держать глаза открытыми столько времени? Он горбится, чуть сползает по стулу. Девушка не торопит его и не переспрашивает, даёт оценить ситуацию. Саша пытается найти в тебе силы продолжить, но представляется только, как он проигрывает второй раз подряд… Только одно поражение… Которое он потерял в самом начале. Впереди Сашу ждут ещё множество игр, даже в этом турнире их остаётся целых шесть. И если он возьмёт ничью здесь, то завтра ему может открыться возможность выиграть. Голос его не слушается, но под конец всё же выравнивается: – Ничья. И стыд обдаёт Сашу горячим дыханием тут же. Он трус. И слабак. Как жмёт руку девушки, Саша не помнит. Ни ощущения чужой ладони в своей, ни чувства завершённости, что обычно приходит после партии, пусть и проигрышной, ни даже расслабленности от того, что всё закончилось, он не осознаёт. Стыд медленно трансформируется во что-то иное по мере того, как партия уходит от него во времени. Пока Саша ждёт куртку в гардеробе, понимает, что тягучее и липкое, оставшееся в нём – это горечь. Четвёртая партия обозначает середину. А Саша уже выдохся. Каждый шаг по лестнице отдаётся болью в голове, и к ней он даже чуть привыкает. Не так Саша представлял себе этот турнир, точнее не так хотел на нём выглядеть. Вид дворца пионеров уже отвращает, затираются в памяти и грациозные колонны, подпирающие крышу, и огромная мозаика, изображающая какую-то воодушевляющую сценку в духе советского союза. Он идёт в зал, не смотря по сторонам, как неожиданно на спину приземляется чья-то рука, и Саша дёргается, пытаясь уйти от прикосновения. Бьют не особо сильно, но с чувством. – Привет, Саня! – бодрый голос новенького Лёши раздражает ещё больше. Саша не отвечает, лишь слегка кивает, чтобы ещё больше не разворошить осиное гнездо боли, поселившейся под черепом. Лёша атмосферы не улавливает, пристраивается рядом, чтобы пойти вместе. Спрашивает: – Как турнир? Нравится? Вновь бездумный кивок от Саши. Только через миг он ухватывает мысль, возникшую, как только он увидел тут новенького. Тихо произносит: – А ты что здесь делаешь? – То же, что и ты. Соревнуюсь, – беспечно отзывается Лёша. – Чего такой нервный? Саша только хмурится, не отвечая на вопрос. Вскоре он и вовсе оставляет этот короткий разговор позади, полностью отдавая внимание новой игре. Но некоторый диссонанс всё же цепляется за подкорку сознания. Пётр Геннадьевич действительно пустил играть этого? Такое было возможно, только если тренера подменили. Судья, мужчина средних лет, и Сашин соперник, парень с цепким взглядом из-под низко сдвинутых бровей, уже поджидают его. Как и доска. Она пока нетронутая, обманчиво спокойная и идеальная в этой безмятежности. Противник ждёт, пока Саша сходит, и тот покорно продвигает королевскую пешку на две клетки вперёд. Нет никакой тактики или стратегии в этом ходе. Саша даже не прокручивал в голове тот дебют, который он хочет изобразить. Чистая механика. Ритм партии заменяется для него сухим перестуком фигур, а мысли – глупыми констатациями. Будто внутри сидит спортивный комментатор, которому и матч не интересен, и в спорте этом он вовсе не разбирается. Но говорить надо. Партия идёт ровно, но не настолько, чтобы Саша смог расслабиться. Наверняка вздохнуть полной грудью он сможет только, когда турнир закончится. Да и в это верится с трудом. Если он выполнит условие, то ещё больше будет страшится перед областью, если же нет… Об этом думать точно не стоит, не стоит гадать, не стоит строить ожиданий. Уж это Саша точно уяснил. Соперник долго тянет с ходом, и, когда Саше надоедает гипнотизировать часы – смотреть на доску отчего-то волнительно, и зацепить даже краем глаза страшно, – он переводит взгляд на зал. Ничего в нём не меняется. Но в Саше парадоксально рождается какая-то злость от вальяжно развалившихся за столами шахматистов, играющих расслабленно. Неудачники, привычно замечает. А потом осекается. Не сам ли он такой же неудачник? Из трёх партий выиграл только одну. Ход, выходящий из-под Сашиных рук, получается не плохим, но и не хорошим. Он просто отбивает претензии соперника на белую ладью, ставя хлипкую вилку. А мыслями всё больше тянется за чем-то, уходящим за пределы доски. В новый день, в следующую партию, в выходные без игр… От будущего прыгает к прошлому – в памяти восстают как наяву день вчерашний и, самое главное, проигрыш. Зал расплывается пятнами, когда он снимает очки, чтобы протереть их. И среди этих пятен, одно кажется смутно знакомым. Когда Саша вновь обретает зрение, то угадывает в нём Аниту, сидящую к нему спиной. Спина у неё ровная и тонкая, две тугие косы спускаются до поясницы. Он не знал, что она тоже тут. Прямо-таки день неожиданных открытий. Саша узнал о том, что тоже неудачник, что Анита не пропустила турнир, как и… Кстати. Взгляд рыщет по залу, пока всё же не натыкается на Лёшу, погружённого в собственную партию. Значит, не обманул. Саша пытается узнать и его соперника, но не может, то ли из-за шевелюры и головы новенького, что мотаются из стороны в сторону, то ли попросту не видел того прежде. Лёша, как и он, сидит чуть сгорбившись. И в изгибе спины чувствуется собранность, погружённость в игру – то, чего раньше Саша за ним не замечал. Может, ему это всё чудится. Но новенький выглядит так, будто за пределами доски мира нет. И от этого Саше становится не по себе. Он поспешно возвращается к собственной игре. Возможно, даже излишне поспешно, словно уличённый в чём-то постыдном. Чёрные стоят в той же позиции, а соперник опасно ходит по границе с цейтнотом. Саша прикидывает, как столкнуть его туда поскорее. И когда он делает свой ход, то слышит чей-то смех, раздавшийся будто сквозь плёнку. Опять новенький. Он появился, как правда, на которую натыкаются случайно, и потом всё время цепляются взглядом. Лёша встаёт из-за стола, закончив игру, и, скорее всего, выиграв. Он выиграл? Наверное, да – отчего тогда ему быть таким весёлым? Хотя кто знает этого новенького: возможно, его греет сама мысль о том, что он со своими скудными навыками играет не только во дворе. Но Сашу не оставляет в покое эта мысль. Он гадает, выиграл ли Лёша или проиграл, перебирает их партии в голове и оценивает, насколько низко тот находится в турнирной таблице. О своём месте там предпочитает не думать. Взглядом Саша бежит туда, где сидела Анита, как к последнему оплоту, и обнаруживает её на месте. После возвращается к новенькому, от которого остаётся только стремительно удаляющаяся спина. Не пораженчески согнутая. Он точно выиграл. Саша ещё некоторое время смотрит вслед, даже когда он давно растворился среди других. В зале шумно. Саша берёт фигуру, но не ставит. Крутит её в руках, сжимает сильнее. Что-то щёлкает. Это не часы и даже не мысли, а что-то глубоко внутри Саши. Тупая злость на новенького, на ничью, на Петра Геннадьевича, на мальчишку с болтающими ногами, на всю эту неделю, на себя… И на волне этой злости он делает опрометчивый ход, который не оценил до конца, ставит ладью резко. Отдаёт сопернику, но тут же кусает губу, чтобы не усмехнуться, про себя говорит: «бери». Парень сомневается, но не до конца осознаёт, в чём дело, и, зажатый с одной стороны временем, с другой – Сашиным резким выпадом, принимает жертву. Позиция вскрывается. Саша почти не думает: в нём бродит злость, которая заставляет двигать фигуры одну за другой. Сама доска ведёт его руку. Оттого он теряет и коня, и подобная участь ждала бы и королеву, но оставшаяся белая ладья прямой линией чертит конец. И Саша ей вторит: – Шах. Глаза соперника, показавшиеся ему вдумчивыми, перестают быть таковыми и круглеют. Он пытается защититься, но Саша не собирается останавливаться. Пора всё это заканчивать. – Шах, – повторяет, когда к ладье присоединяется ферзь. И в итоге, с его губ слетает долгожданное, так долго им не произносимое: – Мат. Руки потряхивает то ли от напряжения, то ли от адреналина. Саша, только выходя из дворца пионеров, осознаёт, что голова почти перестала болеть. Злость выжгла всё лишнее. Пятая партия едва не заканчивается для Саши патом. В то утро он просыпается без головной боли. Саша настолько отвык от этого, что лежит, не шевелясь, несколько минут в её ожидании. Затем он осторожно вертит головой: вправо – ничего, влево – тоже. Только спустя несколько минут решается встать, словно боится расплескать воду из графина на макушке. Но голова молчит. Соперник ничем особым не выделяется. Есть такие люди, обычные до невозможности, золотая середина статистики: не высокие и не низкие, не злые и не добрые, не красивые, но и не уроды. Вот и этот наверняка такой. Играет также непримечательно: на рожон не рвётся, разбрасывая фигуры, но и не опасается того, чтобы отдать парочку, если позиция просит. На последнем вздохе партии, противник пытается подсунуть Саше коня. Но он не торопится его есть и превращать пешку в ферзя. Какой смысл, если этого самого ферзя съедят на следующем ходу? Он тихо перебирает комбинации в мыслях, пролистывает их, как книгу с дебютами, и всё-таки делает ход пешкой. Но не наискосок, а вперёд. Непривычная ясность поселяется в нём – та, что бывает, когда надеваешь очки после сна и мир наконец-то становится цельным. Ему ставят шах, но Саша отодвигает короля, и опять замирает в ожидании ничьи. Тогда он достаёт из рукава козырь – вторую пешку, которая в обход первой станет королевой. Чужой конь, которого пихали под нос, так и остаётся болтаться на доске, не способный перехватить её. Вторая победа подряд. До заветного желания осталось выиграть две из четырёх партий. Но они будут уже после выходных, а пока Саша чувствует себя донельзя умиротворённым, почти монахом, разорвавшим круг сансары. Его собственный: победа-поражение-ничья. Но вечером он всё равно сидит за учебником по шахматам. Не корпит, а играет с в меру лёгкими задачками. Вдруг в волосы зарывается чья-то рука – мамина. Он вздрагивает, мотает головой, чтобы стряхнуть оттуда её пальцы, и еле слышно тянет: – Ма-а-а…. Она не отвечает, подхватывает расчёску и теперь чешет уже ей. Саша ждёт, пока это закончится. – Скоро до пят волосы будут, – замечает мама отстранённо. – Может, подстрижёшься? – Мне и так хорошо. Потом только тихий звук, с которым расчёска скользит по волосам. Иногда на его несгибаемую маму накатывают такие приступы нежности, которые она беззастенчиво изливает на него. В такие моменты главное – не спугнуть. Позволить ей медленно перебирать пряди, а потом, когда она наконец опомнится и выскочит из комнаты, крикнуть вслед: – Мама, дверь! Но дверь остаётся открытой. С тяжёлым вздохом Саша идёт её закрывать, ворча под нос. Правда, раздражения в нём к тому моменту уже нет – оно счесано гребнями расчёски. Шестую партию он берёт. Не играючи, но спокойно. Третья победа подряд поселяет в нём робкую надежду, обращаться мыслями к которой он старается как можно меньше, чтобы не спугнуть. Саша всё делает правильно. Он чувствует это во взгляде Петра Геннадьевича, весь турнир ошивавшегося возле Славика, на которого тот сделал ставку. А Славик то ли из-за такого повышенного внимания к собственной персоне от тренера, то ли попросту от волнения совершает один грубый зевок за другим. Это почти комично: Пётр Геннадьевич злится, Славик нервничает, смотрит на него больше, чем в собственную доску, и ошибается опять. Теперь Саше предстоит выиграть лишь однажды. Остальное можно оставить под ничьи. Главное – не сорваться самому. Седьмая партия удивляет его ещё до начала игры. Он находит свой стол не сразу: их ряды сливаются в одну чёрно-белую плёнку, змеящуюся по залу. Номер на табличке говорит, что этот стол – Сашин. Соперник сидит к нему спиной с разложенными на столе бланком, ручкой и бутылкой воды. Но Саша не торопится садиться напротив него, он несколько раз перепроверяет, правильно ли запомнил номер, сверяется с листком в руке. Ошибки нет. В отличие от него, Лёша не удивляется или же не показывает этого. Он сидит, развалившись, и задирает голову, смотря снизу вверх. Одна нога красноречиво вытянута в сторону и выбивается из-под стола, кроссовок на ней старый с отслаивающейся подошвой. Лёша растягивает губы в улыбке, и так почти с них не сходящей, и здоровается. Саша пытается выдавить из себя ответное приветствие, но не может: так и застывает рядом со столом. «Почему?» – единственное, что крутится в голове. Если он откроет рот, то оттуда вырвется не его голос, а что-то нечленораздельное, больше злое, чем человеческое. Или ещё хуже, плаксивое. Саша решает не рисковать, и только чуть кивает. Они же играют по швейцарской системе. Сильные против сильных, слабые против слабых. Лёша против него. Мысль не укладывается. Система должна выплюнуть Лёшу обратно – туда, где его истинное место. Здесь явно вмешался злой рок, подкинувший ему несколько совсем никудышных соперников, проскочив через которых он смог вырваться вверх. Или всё было не так? Саша же думал, что выровнялся, что он на верхних строчках или хотя бы где-то посередине, но что, если он всё-таки должен быть здесь? Это бьёт сильнее, чем осознание того, что фаворит на турнире не он. Оттого несколько первых ходов ускользают из памяти, поле становится скользким и линии путаются, теряя привычную прямоту. Саша глубоко дышит, заставляя себя вернуться, ставит фигуры чуть громче обычного, чтобы найти опору в твёрдости доски, в ощущении дерева под руками. Только сделав ход, он поднимает взгляд к Лёше и видит, что тот сменяет привычную лёгкую насмешку на незнакомую серьёзность. Только завиток на верху копны его волос этому противится. Новенький двигает сначала королевскую пешку, а затем коня, открывая себе королевский фланг для атаки. Саша принимает сицилианскую защиту, он играл её столько раз, что руки движутся сами собой. Хочется доказать, что Лёша совершил огромную ошибку, начав с дебюта, который Саша считает одним из своих визитных. Но Лёша держится. Сначала это не бросается в глаза: Саша играет с ним как обычно, чувствуя себя кошкой, которая не ведёт партию, а больше наслаждается ею, наступая на хвост глупой мыши. На пятом ходу Саша выбирает вместо центра обратиться к концу доски, он выставляет пешку, рисуя знакомую картину – вариант Найдорфа. Саша планомерно выжимает его коней, уверенный в том, что Лёша отойдёт без лишних возражений и по-джентельменски уступит ему это место. И он отходит, только в ответ выставляет пешку, связывая и его коня тоже. Они оба делают рокировки, только Саша короткую, а Лёша – длинную. Саша заправляет прядь, выбившуюся из хвоста, за ухо, и ловит себя на том, что такая чёткая игра Лёши раздражает ничуть не меньше, чем прежнее мельтешение. В памяти Саша пытается воскресить их прошлые партии, но почти не может этого сделать. Приходит только комок обрывочных шагов, фраз и позиций, рассыпающихся мозаикой. Два раза они играли? Или три? И какая же разница между тем Лёшей и этим. Саша до боли впивается в губу, повторяя мысленно, что он тоже растёт, пусть и незаметно для себя. Линии партии переплетаются, и сама позиция шепчет ему: момент настал. И тогда он делает ход. Не прокручивая его перед этим в голове, не рассчитывая, в какие ловушки он может завести, а словно возвращаясь к старому другу. Саша продвигает пешку в центр, будто кладёт палец на спусковой крючок и примеряется к тому, как оглушить доску выстрелом. Он ждёт. Лёша берёт намеренную жертву. Саша готовится: жмёт сильнее, выставляя коня. Но выстрела всё не следует. То ли он получился холостым, то ли пистолет был с предохранителем, и звук был заглушён давлением Лёшиного ферзя. Тревога поднимается медленно, но откуда она – не ясно. «Что-то не так» – только и мелькает у Саши в голове, тускло как подъездная лампочка. Гаснет, потому что не выдерживает натиска других размышлений: где предостерегает ловушка, как не потерять темп, как захватить всё поле. В прошлом году он с помощью этого хода смог подняться на пьедестал. Как сейчас перед глазами тот миг: восьмая партия, Костя, сицилианская защита. Саша долго думает над очередным ходом, выбирает между тем, какую фигуру стоит выпустить: продолжать конём или наконец-то сдвинуть ферзя с начальной позиции. Мысль приходит к нему озарением. Ни то, ни другое. Вместо этого Саша рукой, никогда не бывшей такой лёгкой, берёт пешку и выставляет её на поле e4. Тогда он выиграл у Кости, а в турнире занял третье место. Оно должно работать и сейчас. Но этого не происходит. Лёша методично, будто наперёд знает шаги, вальсируя между Сашиных ловушек, не задевая ни одну из них. Делает ход и не ошибается. Ещё один. И ещё. Тот Лёша, который уже несколько раз ему проигрывал, каким-то образом разгадал эту выстраданную Сашей комбинацию. Или… Лампочка-тревога загорается и не потухает, к ней прибавляется тонкий писк, и в итоге она оборачивается сиреной, вопящей о том, что не так абсолютно всё. Белая пешка застывает в двух шагах от восьмой диагонали. Саша медленно поднимает глаза. Они встречаются взглядами. Лёша предельно серьёзен, в уголках губ нет и намёка на зарождение улыбки, он ждёт ответа. У него оказываются карие внимательные глаза. Возможно, где-то в их глубине Саша наконец-то находит подтверждение своим мыслям: Лёша знал. Он видел его партии. Саша это понимает и чувствует: Лёша тоже знает, что его раскрыли. Мысль расползается дальше, вытягивая за собой другое. Кто-то разбирал с Лёшей его партии, провел по ним за ручку, как экскурсовод среди экспонатов. Сашино время, отмеренное на часах сбоку, стремительно убегает, но он уже не может остановиться представлять. Чьи-то руки, листающие записи. Чьи-то глаза, вчитывающиеся в ходы. Нежный, но вместе с тем смешливый голос, объясняющий: «он всегда так делает, вот здесь точно будет рокировка». Кто-то очень знакомый… Анита. Произнести её имя мысленно, как почувствовать холодную ладонь, неожиданно прикоснувшуюся к спине. Хочется перевернуть доску, расставить фигуры заново, заверив всех, что его обманули. Но был ли обман? Или это Саша попался на удочку собственной же ловушки? Он вновь возвращается к доске, откидывает чужую пешку, резче, чем нужно. Лёша отвечает ему тем же, но во сто крат аккуратнее. А внутри Саши поднимается жгучая злость. Это даже хорошо. В прошлый раз именно она вытянула его. Значит, вытянет и сейчас. Саша не собирается сдаваться. Не для этого он вычерчивал комбинации, придумывал ходы, чтобы кто-то, просто выучив и придумав контратаку, смог его победить. Партия вибрирует от напряжения, как натянутая тетива лука. И Саша уверен, что сможет удержать её, выждать нужный момент и попасть в цель. Но Лёшина фигура разрезает ловушку, будто нож подтаявшее сливочное масло. Белая королева задевает дыханием спину чёрного короля. Хорошо, говорит себе Саша, я не выиграю эту партию, но всё ещё могу забрать ничью. Но близится эндшпиль. Самый страшный эндшпиль в его жизни. Саша уже давно не ведёт эту партию, а догоняет. Пытается успеть за тем, кто на шаг впереди. И эта позиция ему давно знакома. Саша начал играть в шахматы в двенадцать. Чрезвычайно поздно для того, кто имеет мечты стать гроссмейстером. Первый день в шахматном кружке встаёт перед глазами, как будто это было только вчера. Запах лака и дерева, фигуры с непонятными, хаотичными передвижениями и родители, столпившиеся за дверями зала. Их дети, младше Саши на два, три и даже пять лет, уверенно, словно не играют, а колдуют, двигают пешки. Саша тогда решил, что сможет их догнать. Но делает это до сих пор. Он вспоминает тех ребят, что ездили на область. Блистательные, разносящие в пух и прах почти каждого на городе, не останавливающиеся на плато и идущие дальше. В заоблачные рейтинги, где им уже не было равных. Саша смотрел на них снизу вверх, ловил каждую партию и пытался разгадать. Они наверняка не застревали, не топтались на месте, возвращаясь по ночам мыслями к неудачным партиям. Он всегда думал, что идёт туда же. Что попадёт на область, а вскоре и дальше, только набирая скорость. Он прикрывает глаза, и на миг кажется, словно даже теряет сознание. Вот бы сорваться с места, оставить доску, стол, Лёшу позади, нырнуть в забытьё и никогда-никогда не просыпаться. Но когда он разлепляет веки, то это всё ещё перед ним. Если сейчас не заблокировать белого ферзя, то всё закончится за считанные ходы – пара движений руками, которые приведут Лёшу к победе. Стоит ли продолжать это? Вопрос давит. Но не как локоть, упёршийся в ребро, а словно нож, приставленный к горлу. Ради чего это всё? Саша машинально убирает чужую королеву с доски, снимая шах, чтобы ему тут же объявили новый. Он не знает, зачем продолжает и чего ждёт. Возможно, попросту не может вымолвить слово на букву «с». Не так быстро, не через всего лишь неделю после предыдущего. Но его припечатывают, и бежать ни ему, ни его королю больше некуда. Последний ход остаётся за Лёшей. Его рука тянется к Саше через доску. Тот пожимает её, но совсем слабо, хочет скорее отпустить, потому что прикосновение обжигает: никакой области уже не будет. Надо скорее уходить. Саша встаёт, не говоря ни слова, и цепляется взглядом за выход, концентрирует всё внимание на нём, как на следующей цели. Потом лестница, выход из дворца пионеров, двадцать минут пешком и кровать. Строя в уме маршрут, Саша успевает сделать несколько шагов по нему. Но Лёша окликает его по имени, и Саша зачем-то оборачивается, хотя лучше было бы притвориться, что не услышал. – Хорошая игра, – до сих пор не улыбается. Он тоже встал и теперь их взгляды разделяет больше трёх метров. В Лёшином насмешки нет, хотя Саша ожидал её увидеть. Лёша уже говорил это когда-то раньше. Что Саша тогда ему ответил? Нет? Я так не думаю? И сейчас следовало ответить схожим образом, но подбородок начинает дрожать. Он прячет глаза и уходит, потому что сил терпеть нет. Поскорее скрыться. Ради чего? Ради чего это было? Шум зала остаётся за спиной. На улице уже темнеет, недавно прошёл дождь. И Саша глубоко вдыхает холодный и влажный воздух. Где-то вдалеке звенит сирена. Он не обращает на это внимания, лишь идёт привычной дорогой, которая сама стелется под ногами и приводит к дому. Саша отсчитывает по окнам квартиру: третье-четвертое слева на втором этаже. Одно из них, выводящее на кухню, светится жёлтым квадратом. Он останавливается на мгновение, всматривается внимательней, и за ним мелькает силуэт. Надежда на то, что мама просто забыла выключить свет, чего никогда с ней не бывает, тает окончательно. Саша оборачивается к покосившейся скамейке, притихшей около козырька подъезда. Та, как обычно, занята. Да он толком и не рассчитывал посидеть на ней хоть чуть-чуть, чтобы подумать, но по груди всё равно растекается неприятное чувство. Короткий путь до квартиры растягивается намеренно: Саша останавливается между пролётами, гипнотизирует взглядом жестяную банку с окурками, примостившуюся на подоконнике, читает пару надписей на стенах, выведенных чёрным маркером, но всё равно достигает двери. Замирает перед ней на пару секунд. Тихий щелчок, с которым поддаётся замок, заглушается в звуках голосов. Их несколько, один среди них – точно мамин. Она смеётся с другими, и Саша опирается спиной о дверь, трёт глаза под очками, задаваясь вопросом, почему именно сегодня. Не вчера, когда всё ещё было хорошо, не завтра, когда он успеет собрать себя. Он разувается медленно, хотя знает, что его уже заметили и ждут на кухне. – Саша! – притягивает его к себе мама, когда он заходит на кухню. Оставляет на щеке след от красной помады, которая так сочетается с её короткими огненно-рыжими волосами, и запах вина. Саша складывает губы в улыбке, не широкой, но достаточной для того, чтобы выглядеть дружелюбным. – Здравствуйте, – говорит ровно. Стол переливается блюдцами, в которых разложены разнообразные нарезки, уже початые наполовину. А над всем этим возвышается бутылка красного вина, должно быть, не первого, если судить по порозовевшим щекам женщин. Мама подрывается с места, чтобы отыскать что-то у плиты, пока её весёлые подруги заводят с ним разговор. – Как ты вырос, Сашка! – восклицает тётя Надя. – Совсем взрослым стал, – подхватывает тётя Катя. Надо бы сказать спасибо, но Саша делает вид, что очень смущён и разглядывает что-то на потолке. Они в его ответе и нуждаются, тут же переключаются на воспоминания о людях, которых он никогда не знал, сравнивают их с ним, о молодости и о насущном. – Что тебе положить? – задаёт вопрос мама. – Спасибо, я не голоден. – Как это не голоден? Ты чего за день ел? Сейчас же садись за стол… – начинает горячиться мама, но приходит неожиданная помощь: – Ой, Лид, не хочет и не хочет, – говорит тётя Катя, – Итак, вон как вымахал. Скоро и до двух метров дорастёт. – Не дай Бог! – в притворном ужасе восклицает мама, сменяя гнев на милость и поддевая вилкой кружок салями, – Штаны, девочки, уже сейчас такая морока подбирать! Они смеются, чокаются бокалами, а Саша ощущает себя лишним. Болтается возле стола, но не подходит слишком близко, ждёт старта, чтобы сбежать. Тётя Надя лукаво стреляет в него глазами и полушёпотом, хотя всем присутствующим всё слышно, спрашивает: – Может, тебе вина налить? – Надя! – сразу же взвивается мама. – Что? Всего бокальчик! Я же не предлагаю всю бутылку. Ну как, Сашка, хочешь? – Не хочу, спасибо. Я лучше пойду в комнату. И, получая наконец отмашку, он удаляется, стараясь не перейти на бег. Саша заходит в ванную и включает воду. Намыливает руки до красноты, пытается отмыть до скрипа, оттереть что-то. Не может отпустить себя даже здесь. Уголки губ ползут только выше, и он демонстрирует собственному отражению зубы, от этого оскала передёргивает. Рывком Саша бьёт по крану, по рукам стекают капли, он их не вытирает и выходит. Тихо прикрывает за собой дверь в комнату. С улицы, сквозь шторы пробивается слабый свет, который очерчивает кровать, стол и доску на ней, оставленную с утра. Саша застывает. На часах нет и семи часов вечера, но это был отвратительно долгий день. Улыбка только сейчас трескается, как упавшее на землю, сгнившее за зиму, яблоко. Оно разлетается, обнажая кашу, таившуюся внутри. Глаза вскоре привыкают к полумраку, он различает позицию, в которой застыли шахматные фигуры. Но не может подойти и дотронуться. Хотя надо разобрать партию, понять, где ошибка, записать ходы. Но не получается. Не потому что не помнит игры, её он может воспроизвести в мельчайших деталях до шаха, а просто не в силах себя заставить. Он доползает до кровати и садится на край, горбясь. Из кухни, как из другого мира, звучит смех, звон бокалов и лязг вилок. Медленно и незаметно для себя Саша перетекает из одного положение в другое, уже лежит и глядит в потолок. Солёная вода затекает в ухо, но он не смахивает её, терпит. Просто не получилось. В темноте, под закрытыми веками снова вспыхивает та самая позиция. Саша мысленно пытается сделать иной ход, но не может. И снова не может ничего изменить. Восьмая партия ускользает из-под пальцев. С утра маме удаётся поднять его только с третьего раза. Кажется, Саша выиграл. Девятая партия должна стать апогеем, красивой точкой не менее прекрасного повествования. Но у Саши не получается даже запятой. Только клякса. Он выигрывает. Но не может вспомнить как. Они стоят на награждении: Анита, Саша и его первое поражение. В таком же порядке распределены места: третье, второе, первое. Выслушивают какую-то нудную речь и позируют, демонстрируя бумажки грамот и дешёвые медали. Мальчишка посередине, чьё имя Саша так и не заставил себя запомнить, ниже их двоих, поэтому они с Анитой могут переговариваться между вспышками фотокамеры. Она замечает его долгий взгляд, глазами спрашивает: «Что?». Он качает головой и отворачивается, натягивая улыбку. «Иди с тем поговори» – хочется сказать Саше, но он не размыкает губ. Анита повторяет вопрос вслух. И приходится ответить. – Хорошо ты его выдрессировала. – Ты серьёзно? – шепчет она. Щёлкает камера, и оба автоматически поднимают грамоты выше и улыбаются шире. Он пожимает плечами, будто ему всё равно. – А что, не так было? – Он бы и сам смог. Я лишь чуть-чуть помогла. Саша не отвечает. Кто-то просит: «Поближе друг к друг, пожалуйста. Ближе». Она опять спрашивает: – Обижаешься? – ждёт несколько секунд и продолжает: – Обижайся. Только знаешь, что? Я на тебя тоже обижена. Он немного приподнимает брови, обозначая, что заинтересован. Анита правильно интерпретирует жест и говорит: – Из-за тебя я вообще могла не попасть сюда. – Получается, что мы квиты? – интересуется он. – Получается, – тихо подтверждает Анита. Между ними восстанавливается хрупкое перемирие. Наконец-то всех троих отпускают, Саша делает шаг, и натыкается на Петра Геннадьевича. Тот смотрит на него несколько долгих мгновений. – Ты помнишь уговор, – наконец-то изрекает, злобы в голосе не звучит. Пётр Геннадьевич просто констатирует факт. Саша не может заставить себя ответить, и просто кивает. На самом деле ему хочется закричать: «Но я же второй!» или «Это нечестно!», но уговор действительно был. И тогда он тоже кивнул, уверенный, что сможет. – В следующий раз, – добавляет Пётр Геннадьевич контрольное, хлопая по плечу. В горле расползается горечь, пальцы сжимают грамоту до заломов на ней. Какой следующий раз? Саше будет уже семнадцать к тому моменту. Саша не отвечает и отходит в сторону. Второе место – это хороший результат. Он снимает медаль, складывает грамоту пополам, потом ещё раз, засовывает всё это в карман куртки и идёт к выходу. Голова перестала болеть.