Последний ход

Турнирный зал показался Лёше огромным. Там не пахло деревом и пылью, а наоборот разило чистотой: от лакированных полов, в отражении которых угадывался собственный силуэт, от глянцевых столов, расставленных словно по линеечке, от вызывающе белых рубашек большинства присутствующих. Он в застиранной футболке и джинсах чувствовал себя неуютно. Всё казалось нереальным. Сном, от которого Лёша вот-вот очнётся. Все рассаживались, будто знали своё место заранее. Словно за день до этого к ним пришёл именной конверт с указанием номера, а Лёшин голубь запутался в проводах, расчерчивающих небо между многоэтажками. Когда он всё-таки нашёл нужный стол, то за ним уже кто-то сидел. Миниатюрная девушка, вставшая, как только Лёша подошёл. – Ой, а я с вами буду играть? – спросила она. На вид ей было примерно столько же, сколько и ему, хотя и фигура была почти детской. Поэтому обращение на «вы» слегка его смутило. – Да, – улыбнулся Лёша и сел. Она последовала его примеру. – Меня Алина зовут, – спустя несколько секунд произносит она осторожно. – Лёша. – Приятно познакомиться, – Алина слегка оттянула воротник водолазки, нервно его поправив, пробежалась взглядом по всему залу и остановилась им на Лёше. Хотела, но не решалась что-то сказать, – А вы?.. – Что? – подхватил он с готовностью. – Умеете пользоваться часами? Мне просто… Не приходилось. – Я могу показать, вы… – он невольно перенимает её обращение и тут же осекается, – Можем перейти на «ты»? А то мне как-то неудобно. – Конечно-конечно, – вскидывает Алина руки, – Как ва… тебе удобнее. Он показывает ей флажок, кнопку, куда нажимать после того как сходишь. Судья пару раз подходит к ним, чтобы спросить, почему они до сих пор не начали игру, но Лёша от него отмахивается. Алина внимательно слушает его объяснения и кивает. – Честно говоря, я сам недавно научился этой штукой пользоваться, – признаётся он, чтобы ей было не так неудобно. Они наконец-то жмут друг другу руки, и всё происходит так чинно и благородно, что Лёша сдерживает себя от порыва глупо хихикнуть или вывернуть что-нибудь этакое, например, клюнуть её губами в ладонь, раз уж они здесь все такие правильные, но не хочет смущать Алину ещё больше. Он играет с ней мягко, подсказывает, если она забывает нажать на кнопку или же сделать запись о ходе. – Я не особо хороша в шахматах, – словно оправдываясь, говорит она, – Играю, но редко. Как-то сказала об этом в школе, и вот я тут. Она не выглядит расстроенной, когда он ставит ей мат. Только улыбается и подаёт руку. – Спасибо. Мне было приятно с тобой играть. – Мне тоже, – отвечает Лёша. Алина уходит, оборачивается, словно хочет что-то ещё сказать, но передумывает и напоследок машет рукой. Лёша машет в ответ, хотя она уже растворилась в толпе, и ему даже немного жаль. Весь турнир не может продолжаться в таком ключе. Это пока он, как игрок без рейтинга, на дне таблицы. Но чем выше он будет по ней подниматься, тем сложнее. И тем ближе он будет к Саше. Но пока не время думать о нём, следует взять себя в руки и сосредоточиться на том, чтобы хоть кончиками пальцев достичь той высоты. Партии тянулись одна за одной. Вторую он выиграл без особых проблем. Над третьей пришлось попотеть: ему попался паренёк, которого про себя Лёша окрестил казахом. Потому что первым делом тот забрал обоих его коней. Анита посмеялась над этим, когда Лёша ей рассказал. И даже сам казах, выискавший его на следующий день после Лёшиной над ним победы, не обиделся такому прозвищу, а щеголевато улыбнулся, потерев нос. У него, кстати, были небесно-голубые глаза и светлые волосы. Они обменялись парой фраз, пожали друг другу руки и пожелали удачи. В четвёртой партии его ждало поражение. Лёша до последнего не хотел отдавать ферзя, хотя сделать это следовало, и соперник, чьё лицо стёрлось из памяти, сухо сказал: – Мат. Лёша не успел даже разозлиться толком. Только кивнул и поднялся. Анита, выслушав пересказ игры, заключила: – Не расстраивайся, – и чуть подумав, добавила: – Ещё пять партий впереди, отыграешься. – Конечно, отыграюсь, – вяло отзывается он, откидываясь на стену, – Я просто боюсь, что не успею сыграть против него. – Всё ты успеешь, – Анита присаживается рядом и, переходя на шёпот, докладывает, – Мне тут птичка нашептала, что у него дела тоже не очень. Один раз уже проиграл. – Правда? Анита кивает. После начинает хвастаться, что обставила какого-то парня, которого не смогла победить в прошлом году. И внутри Лёши что-то, появившееся после проигрыша, первого официального его проигрыша, медленно затягивалось. Он легонько толкнул Аниту плечом, потому что не мог сдерживать всё томившееся и певшее в нём, хотелось дать этому чувству путь наружу. Но он не знал, как. На её вопрос «что?», Лёша только засмеялся. Как маятник он качается между партиями: после проигрышной четвёртой берёт пятую, а в шестой шах уже говорят ему. Он шёл к этому: прислушивался к результатам чужих партий краем уха, разбирал как одержимый всё, до чего мог дотянуться. Но всё равно Лёша вздрогнул от удивления. Саша. Они сейчас будут играть. Улыбка возникла по привычке. Краем сознания Лёша отмечает, что Саша опять не поздоровался. Видимо, жалкого «привет» он от него уже никогда не услышит. Саша выглядел иначе – невозможно проследить, в чём именно, но точно не так. Словно головоломка, решённая другим способом. Лёша время от времени на него поглядывает, хочет поймать его взгляд, кинуть вызов самому или его принять. Но Саша посвящен только доске. Вызов он кидает именно там. Последнее время рука немела от того, как много Лёша писал. Подобное с ним случалось только в школе, на диктанте. Каждая партия отпечатывалась на листках бумаги, будь она хоть недельной, хоть годичной давности. Позавчера он почти отчаялся, закинул ручку в угол дивана – так эта писанина ему осточертела. Но сейчас она оживала уже не на полях тетради, а доски. Саша вёл его по варианту Найдорфа, который не так давно играл с Анитой. Угрожал коням прямо как в тех партиях, над которыми Лёша клевал носом по вечерам. И Лёша идёт за ним, ждёт, когда Саше надоест аккуратно ходить по краю и он сделает ход, от которого захватит дух. Лёша готов. Или он думает, что готов. Потому что видел на что тот способен. Какие комбинации крутятся в этой голове, венчанной копной светлых волос. Оставалось рассчитывать только на то, что там не родилась новая. Ход Саша делает. На миг в Лёше поднимает паника, но он не даёт ей заполнить себя до края. Рассасывает ход, подобно леденцу, прикасается языком, и вкус наконец раскрывается. Он не помнит откуда та партия, может, Лёша сам подсмотрел её где-то. Может, Анита подкинула домашним заданием. Но главное не это. Главное то, что он помнит. Пусть Саша думает, что до сих пор ведёт на поводке, и не замечает, как на его собственной шее затягивается верёвка. У Лёши сбивается дыхание, он хочет опять улыбнуться, но сдерживается. Но после каждого хода поглядывает на него: догадался или нет? Пока нет. Внешне Саша абсолютно уверен, ставит фигуры и не догадывается. Это тревожное ожидание замирает над ними и, словно не найдя места в Саше, пристраивается внутрь Лёши. Он начинает сомневаться: не перепутал ли что-то, не упустил из вида более обширную ловушку, в которой этот ход – лишь одна ступенька. Лёша делает ход, как будто проводит кончиком языка по стоматиту – больно, но через миг хочется потрогать опять. Тогда Саша задерживается. Это неуловимо для того, кто не приглядывается, но Лёша буквально впивается в него взглядом. И видит всё: как эти длинные аккуратные пальцы замирают над фигурой, прежде чем её взять, как тяжело она сдвигается с места, словно идёт по болоту. Калейдоскоп выражений, пробегающий по чужому лицу: от спокойствия до напряжения. И столкновение наконец происходит – они встречаются взглядами. Оба всё поняли. Тот излом, в котором изгибаются Сашины брови, выглядит неестественным для его лица. Лёша не позволяет себе обмануться, его чувства обостряются, потому что он знает, если отпустит сейчас, то потом уже не сможет поймать. Он осыпает Сашу ходами, не пробуя, а сразу их глотая и почти не чувствуя при этом вкуса. Они меняются местами. Теперь уже Саша цепляется в партию, высасывает соки из каждой оставшейся фигуры, хотя всё уже выпито. Поэтому Лёша делает ход, и он становится в этой партии последним. Саша сидит, чуть склонив голову влево, словно думает над следующим шагом, хотя они уже и дошли до финала. Лёша даёт ему пару секунд. Даёт их им обоим, чтобы привыкнуть к этому ощущению. Вопреки собственным ожиданиям, Лёша не чувствует радости. Он пытается заглянуть в чужое лицо, но Саша после того, как пожал руку, словно отталкивая, почти сразу сбегает. Лёша окликает его, сам не зная зачем. Наверное, чтобы продлить их партию, запечатлеть этот миг. Саша ждёт его слов, смотря из-за плеча, и на его лице нет и отпечатка злости или гнева. Оно кажется Лёше пустым. Жалость рождается в Лёше в разрез с его волей. Он хочет её задавить. Но не из неприязни к самому чувству или её адресату. А потому, что Саша в его голове жалости не заслуживает, он намного её выше. И только когда спина в белой рубашке исчезает из поля зрения, Лёша осознаёт, что слишком сильно сжимал бланк нотаций. Он трёт глаза, и его пальцы дрожат. Он выиграл. Выиграл у Саши. Слова стыкуются плохо, и Лёша произносит раз за разом, привыкая, примеряя их на себя, как костюм. Костюм этот чуть жмёт в плечах, но в целом пойдёт. Радость уже медленно опаляет кончики пальцев, она поднимается медленно, можно даже сказать лениво в Лёше. Следует от груди к горлу, почти перекрывает воздух. Он выиграл. Лёша лавирует между столов, врезается в кого-то, поспешно извиняется и продолжает искать. Анита находится в дальнем углу и до сих пор увлечена партией. Радость в нём не может терпеть, её нужно на кого-то выплеснуть, с кем-то поделиться. Лёша разве что не прыгает на месте, и минуты до того, как Анита закончит, тянутся очень медленно. Наконец она встаёт из-за стола и замечает его. Лёша машет, подзывая к себе, и спрашивает: – Как игра? – Ничья. Я если честно сама вин… – начинает Анита. Она выглядит усталой, но не расстроенной. – Я выиграл! – выпаливает он. Руки сами ложатся на её плечи, и он трясёт их, – Выиграл Сашу! Представляешь? Слишком громко Лёша это говорит, практически кричит. Следом смеётся, и не может остановиться. Анита долго и внимательно на него смотрит, наверняка он также выглядел в первые минуты после своего мата. – Подожди, – она распахивает глаза шире, – в смысле выиграл? – В прямом, – Лёша задыхается, оттого, что слова и эмоции лезут вперёд друг друга, – Мы играли сейчас. Я и Саша. И я… это сделал. Побу… Победил его! И снова смеётся. Анита все ещё смотрит, убирает его руки с плеч и улыбается. С заминкой. – Ничего себе… – тихо произносит она. – Серьёзно? Он размашисто кивает и ждёт. Чего-то ещё, что она, как и Лёша, вдруг расхохочется и они, словно две маленьких девочки, получивших в подарок бейби бонов, запрыгают в хороводе. Но ничего не следует. Анита уже открывает рот, наверняка, чтобы его похвалить, но Лёша её опережает: – Ты не верила, да? – Что? – Ну, – он чешет затылок, пытаясь сформулировать мысль, – Так смотришь… не знаю. Как будто это странно. – Если честно, – начинает она осторожно. Лёша хочет заверить её, что всё нормально, но слушает, что Анита скажет. – Я не думала, что ты его обыграешь. По крайней мере прямо сейчас. Он молчит. То ли она воспринимает это за знак того, что Лёша обиделся, то ли считает нужным объясниться до конца. Поэтому продолжает немного торопливо, будто боится, что её перебьют: – Это не связано с тобой! Просто Саша… он очень сильный игрок. Ты и сам это знаешь. Я предполагала, что вы, может, сыграет вничью. Я в тебя верила, знала, что ты можешь. Но не так сразу. Это круто, правда круто, Лёш. – Ладно-ладно, я знаю, что крутой, – усмехается он, руками словно отмахиваясь от её слов, – Это реально было сложно. Так. А что у тебя? – Да ничего нового. Сначала ферзя зевнула, потом уже вытанцовывала с бубном для пата. Он слушает её, но толком не внимает. Мыслями Лёша всё ещё за тем столом, ставит фигуру, после которой уже ничего не будет прежним. И внутри то, что, казалось бы, уже улеглось, вскипает по-новому. А он только подкидывает дрова-воспоминания и уже стоит на пороге квартиры. Наверняка подумав, что с работы вернулась мать с покупками, навстречу выбегает мелкий. Увидев, что это всего лишь Лёша, он хочет юркнуть обратно в собственную комнату, но не успевает. Лёша в каком-то порыве нежных чувств хватает его за шкирку. Андрей вырывается, но он всё же стискивает его коротко в объятьях и ерошит волосы. Огромные глаза мелкого распахиваются ещё шире, и он орёт, отскакивая подальше куда-то в зал: – Па-ап! Лёха с ума сошёл! Что отвечает на это Виталик, Лёша не слышит. В его голове пульсирует только одна мысль: «Выиграл. Выиграл. Выиграл». Яркими вспышками, после которых тут же наступает темнота. В безвременье он сидит на краю дивана, смотря в одну точку. Мелкий, дождавшись всё-таки мать и выхватив у неё пачку мармелада из пакета, не высовывается из своей комнаты. Мать с Виталиком о чём-то болтают на кухне, им тихо аккомпанирует телевизор. И бубнёж ведущего новостей Лёшу даже не раздражает, он его попросту не замечает. Он выиграл у Саши. Закрывает глаза и вспоминает. Последний ход. Видимо, Лёша настолько захмелел от вкуса победы, что проиграл и восьмую, и девятую партии. А может, просто забрался слишком высоко – туда, где места ему нет. Единственный свой козырь – неожиданность и доскональное заучивание игры соперника – Лёша уже разыграл и теперь пытался извернуться с тем, что осталось на руках. Он не хотел оставаться на награждение, но всё же остановился в толпе на минутку. На третьем – Анита. Выходит и вся светится, выслушивает благодарности. Лёша хлопает ей вместе с остальными. Называют второе место: «Шумов Александр». Он выходит спокойно, словно никуда не торопится, берёт грамоту, глубоко наклоняется, чтобы на шею ему повесили медаль. Улыбается, но так, как сделал бы это продавщице, предложившей пакетик. Лёша вытянул шею, гадая, чувствует ли тот, что он тоже наблюдает. Саша, даже если и почувствовал, то никак не отреагировал. Первое место занимает как-то мальчишка с незапоминающейся фамилией: то ли Иванов, то ли Сидоров. Лёша, прежде чем уйти, бросает на троицу последний взгляд и представляет, как бы он смотрелся рядом. Нелепо, должно быть. Когда он приходит на кружок спустя два дня после турнира, там ничего не изменилось. Всё так же шумно, хотя Пётр Геннадьевич и шоркает между рядами, шикая, но смех и разговоры просачиваются. На миг Лёша замирает на пороге. Вроде и есть в этом что-то по тёплому привычное. Как еда, которую ешь каждый день: сначала кажется вкусной, но со временем она перестаёт ложиться на язык. Он идёт, лавируя между столами: кто-то играет, не обращая на него внимание, кто-то кивает, и Лёша здоровается в ответ, почти не всматриваясь в лица. Ищет, с кем бы сесть, как перед ним вдруг вырастает Пётр Геннадьевич. Тот двигается поразительно быстро для хромающего человека. – Здравствуйте, Алексей, – изрекает он. И ждёт. Чего именно Лёша не понимает, а такое внимание к собственной персоне сбивает с толку. – Здрасьте, – бросает он и спешит пройти мимо. Лёша уже собирается сесть за стол, как взгляд цепляется за что-то – и дальше не ступает ни шага. Всего в двух партиях от него – Анита. С кем – догадаться не сложно. Вряд ли у кого найдётся такая же шевелюра. Они, забыв о игре, склонились над доской. Лёша видит, как Саша что-то ей говорит, ничего не слышит, но угадывает по движению губ. Анита слушает, склоняет голову к плечу, и по её губам солнечном зайчиком пробегает улыбка, словно он никогда её не обижал. Лёша сжимает тетрадь. Он должен пройти мимо и сесть за стол, но ноги врастают в пол, а на грудь ложится что-то тяжёлое и колючее. От этого не отделаться, как от желания сковырнуть корку на только что зажившей ране. Лёша не знает, зачем смотрит, но и оторваться не может. Наконец на него обращают внимание: Анита поднимает голову, рассеянно оглядывает зал, пока не останавливается на Лёше. Улыбка её чуть гаснет, но она тут же тянет уголки губ выше, что-то бросает Саше и встаёт. Наверное, она пришла со школы: на ней синяя блузка с коротким рукавом и чёрная плиссированная юбка чуть выше колена. Лёша не сводит с неё глаз, пока Анита не садится напротив. У них намечается привычный диалог, но распадается на куски, и партию они начинают уже в молчании. Лёша не выдерживает. – Быстро вы, – говорит и тут же жалеет. – В смысле? – Ну, – он пожимает плечами, конём съедая её пешку, – в смысле помирились уже? – А, ты об этом. Да, вроде, как да, – отвечает она обыденно. – Понятно. И опять тишина. Лёша обдумывает это «да», косится на Сашу, тот сидит за тем же столом, но на место Аниты уже кто-то другой. С этим другим он играет. – Вот что ты от меня хочешь? – она ставит ферзя и складывает руки на груди. Пока не хмурится, но близка к этому. Какой ход он обязан сделать следующим? Отойти слоном назад, чтобы не ставить его под угрозу, или же забрать её ладью? Лёша выбирает ладью, открывая путь для более жёсткой атаки. – От тебя, – он вдавливает слова в клетку, куда только что сходил, – я ничего не хочу. – Не похоже. Лёша знает, что она права, заклинает себя: «молчи». Доска превращается для него в рябящий чёрно-белый кусок, на краю которого белеют её пальцы. Все фигуры смешиваются, позиция пропадает. – Он хотя бы извинился? – спрашивает он куда-то в клетку. Пауза. Анита делает быстрый ход, слишком несвойственный для неё, нервный. Лёша почти не следит за ними, потому что смотрит больше на её лицо. – Мы поговорили, – наконец говорит она. – И всё? – И всё. Лёша тщетно ждёт. Тем временем Анита поправляет рукава-фонарики блузки, переставляет ладью и короля и отводит взгляд. Старательно прячет от него, словно есть ещё что-то, что можно прятать. Но отсутствие слов говорит намного больше ему. – Понятно. Молодцы. – Лёш, что ты привязался? Мы разобрались. Всё. Точка. – Вы разобрались, – повторяет он, добавляя ту пискливую интонацию, с которой обычно его передразнивает Андрей, – Класс. Он откидывается на спинку стула, на потолке оказывается удивительно огромная трещина будто кто-то специально разворотил штукатурку. Лёшин ход, но Анита его не торопит. Тоже рассматривает то ли ногти, то ли деревянного коня. Словно они оба разом остыли к диалогу. – Я думал, что это важно, – уже спокойно начинает он. Злость затихает, притаившись где-то под рёбрами. – Что именно? – Да что угодно, – Лёша глубоко вздыхает, разражаясь по новой, – Что произошло. Что он тогда наговорил, что мы… – Лёша, – впервые Анита обращается к нему так… Значительно. Она рядом с поверженными фигурами ногтем выводит круги, – Мы втроём не враги. Понимаешь? Он молчит. Портреты знаменитых шахматистов со стен смотрят осуждающе. – Мне кажется, что ты слишком… – колеблется, нащупывая нужное слово, – Раздуваешь. Она не врёт и не лукавит. Хотя Лёша хотел бы, тогда можно было бы списать всё, что она говорила, на это. Но её взгляд прямой, Анита не боится направлять его, давить им, передавать то, что не донесёшь словами. Лёша так не умеет, зато он может пустить в неё ядовитые стрелы слов: – Класс. Ну и плачь дальше из-за друзей, – встаёт и, уже уходя, добавляет: – Раз тебе это неважно. На несколько мгновений она впадает в ступор. Выйдя из него, она растерянно бросает вслед: – А партия? – Ты выиграла, – отвечает Лёша и уходит. Осознание собственной глупости накрывает его ещё на лестнице. На пролёте между вторым и первым этажом Лёша уже знает, что зря это сказал. Он замирает, коротко сжимая перила. Но ноги продолжают нести вниз. Когда открывается дверь на улицу, что-то дёргает его подняться обратно. Лёша это желание игнорирует – возвращаться будет ещё глупее. И всё равно хочется. Вместо этого он зажмуривается на секунду – воздух снаружи отличается от того, что внутри. Словно холодные пальцы огладили лицо, но дышится от этого значительно легче. Лёша спускается с крыльца, достаёт из кармана пачку, отрывает её, и там пусто. Только зажигалка, глухо перекатывающаяся внутри. Из-за послеобеденного часа нет и прохожих, только скрюченная бабуля, медленно бредущая с сумкой на колёсиках. Не у неё же просить закурить. И денег нет. На место злости приходит муторное, вязкое ожидание чего-то. Лёша приземляется на холодные ступеньки ДЮЦа, огладывает дверь – чёрный прямоугольник металла, который всё никак не откроется вновь. За ней и голоса, и свет, и стук фигур. И его дрянные слова. Он глубоко втягивает воздух, также как обычно затягивается, и представляет Аниту. Как она до сих пор сидит над доской. Или ушла болтать с Сашей. Анита и Саша. Надо вернуться, но что-то удерживает его невидимой нитью, вплетённой под кожу. Вскоре холод сгоняет и с насиженного места. Он делает несколько шагов, потом разворачивается и идёт спиной, впиваясь взглядом в окна третьего этажа. Жёлтый свет этих окон режет глаза. Лёша спотыкается, едва не рухнув, разворачивается и идёт уже нормально. Не оборачивается, пока свет ДЮЦа не истлевает позади окончательно. Утром следующего дня Лёша чувствует себя разваливающимся куда острее чем обычно. Каждую конечность сковала истома, словно он не продвигается по типичному маршруту зал-ванная-кухня, а идёт по грудь в воде. Но в шарагу идти было необходимо, слишком много он уже пропустил. На пару Лёша приходит с опозданием. Виною этому была курилка, куда он свернул по привычке, хотя сигарет у него со вчерашнего дня не прибавилось. Зато те водились у электриков с третьего курса, ошивающихся там с завидным постоянством, с пожелтевшими зубами и запахом табака, въевшимся под ногти. Они благодушно его угостили, назвав «первашом». Лёша кивал, слушал их шутки про «светочи знаний» и улыбался, от чего сводило скулы. Халявщик и подлиза – так он себя характеризует. Но пока табачный дым заполняет лёгкие, об этом можно не беспокоиться. После звонка они всей ватагой тянутся в столовую, ведомые запахом свежей выпечки, но кто-то выдёргивает Лёшу из толпы: – Мельнеченко! – раздаётся голос сзади. Он оборачивается и видит поджидающего его старосту. В группе они называли его не иначе как «начальник», а настоящего имени Лёша и вовсе не знал. Из отличительных особенностей у начальника было вечно озабоченные хмурое лицо, складочка между его бровей почти никогда не разглаживалась, а уголки губ почти никогда не поднимались выше той линии, которую уже можно назвать улыбкой. – Ты вообще в курсе, что у тебя уже два хвоста? Лёша, который и так был не активнее мёртвой мухи, смотрит на этого старосту недоумённо и изрекает глубокомысленное: – Чё? – А вот ни «чё». Меня препод по черчению про тебя уже спрашивал, – Толстый старик с бородавкой на носу, вспоминает Лёша, – Ты пропустил контрольную и не сдавал уже несколько домашек. И по физике тоже. – Понятно. И когда к нему надо будет подойти? – Не знаю. Я бегать за тебя не собираюсь, – начальник хмурится ещё сильнее, но неожиданно по-дружески добавляет: – Только не тяни. А то на первом курсе они быстро отчисляют, особенно с бюджета. Слово «отчисление» заставляет проснуться. В голове разом вспыхивают картинки, как Виталик, кривясь, скажет: «Я же говорил». А мать, уйдя глубоко в себя, замолчит. Как ему придётся таскать ящики не только, пока учится, но и до конца жизни. Но на него до сих пор лупит глаза староста, и Лёша, сглатывая, выдавливает: – Спасибо, начальник. Староста почти кривится то ли от прозвища, то ли от того, что приходится возиться с таким бестолковым, но удерживается и просто кивает, в следующий миг вливаясь в поток студентов. А Лёша остаётся стоять, обтекаемый этим потоком. Под вечер слово «отчисление» в нём поутихло, и он почти убедил себя в том, что начальник больше просто запугивал, чтобы Лёша заметался мотыльком по преподавателям, поклонился им в пол да покаялся. Так он говорит себе, повторяет несколько раз, пока внутри плотными узлами скручивается страх. Когда уговоры не помогают выковырять его оттуда, Лёша свыкается с ним, задвигает подальше, и идёт на кружок. Пальцы его скользят по гладким перилам, он перебирает ступени с той ленцой, которая свойственная прогулке от безделья, но каждый шаг отдаётся новой неприятной мыслью. Он толкает дверь в зал, проходит сквозь него, стараясь ни на ком не задерживаться взглядом. Но не получается, и первой, как назло, в глаза бросается Анита. Она сидит одна за столом, перебирает фигуры, откровенно скучая. Лёша проходит мимо, не сбавляя шага, берёт доску и садится от неё подальше. Но он знает, что Анита там, и это давит на виски. Когда он расставляет начальную позицию, пальцы слушаются плохо, и фигуры постоянно норовят вылезти за границы своего квадрата. Возможно, это от того, что он почти ничего сегодня не ел. Или потому что Лёша чувствует чей-то долгий взгляд на себе, но не оборачивается. Если он посмотрит, она наверняка спрячет его. Или нет, но тогда не выдержит Лёша. Он поправляет пешки, затем ладьи, чтобы те стояли ровно, хотя всем всё равно. – Алексей. Пётр Геннадьевич, нависший над ним, заставляет вздрогнуть. Лёша поднимает голову, и его обдаёт жаром от чужой ухмылки. ПэГэ, не дождавшись ответа, заговаривает снова: – Как турнир? Понравился? – Понравился, – голос почти ровный. – Это хорошо, что понравилось, – интонациями доброго дедушки продолжает Пётр Геннадьевич, – Очень интересные партии у вас там были, Алексей. Я видел. Лёша не смеет дёрнуться и ждёт, куда же выведет разговор дальше. – Но если вы рассчитываете, что теперь будете ездить на турниры за моей спиной, то вы сильно ошибаетесь. – Я ни на что не рассчитываю, – говорит он тихо, но твёрдо. – Вот и хорошо, – тренер разворачивается и шаркает прочь. Ещё долго Лёша ему смотрит вслед – на седые волосы, редкой порослью облепившие синеватый череп. Ощущение, словно ПэГэ ударил его грязной тряпкой, и хочется стереть этот след. Стереть то, как его поставили на место. Но оно уходит глубже и заседает там надёжно. Кто-то подходит сбоку, и Лёша съёживается. Но это всего лишь мальчишка, робко предлагающий сыграть. Лёше нужно чем-то себя занять, поэтому он соглашается. Но жалеет об этом уже через три собственных хода: партия скрипит под его руками. Он не чувствует ни её ритма, ни рисунка, зевает ладью. Мальчик, нащупав неуверенность, начинает играть смелее – Лёша всё видит, но поделать ничего не может. Сжимает ладонь в кулак под столом и заставляет себя просчитать на несколько ходов вперёд, уверенно выводит королеву. И ошибается. Проигрывать Лёша начинает задолго до мата. – Молодец, – бросает он сопернику, когда тот ставит мат. Мальчик сразу делается донельзя довольным и уходит. Лёша принимается расставлять фигуры заново, хотя соблазн уйти становится слишком велик. – И это всё? Да уж, Алексей. Кажется, что одна партия – ваш предел, – рядом опять возникает неугомонный сегодня Пётр Геннадьевич. – Какая партия? – А у вас много партий, которыми можно гордиться? – чуть помедлив, ПэГэ всё же приоткрывает перед ним завесу: – С Шумовым. Первая мысль, которая рождается у Лёши в голове: кто такой Шумов? Шумов, которого он, видимо, обыграл. Фамилия ничего ему не говорит. Хотя… Лёша вспоминает награждение: медаль, сверкающая бронзой – Анита, серебро – Саша. Александр. Шумов. Что-то медленно начинает складываться у него в голове, и он задаёт вопрос, мысленно, конечно же. Из-за чего же больше злится Пётр Геннадьевич? Из-за того, что он в обход его попал на турнир? Или же потому, что поставил мат его протеже, возможно, тем самым лишив золота? Лёша ждёт, пока ему надоест изгаляться и он найдёт жертву поинтереснее. Здесь как с дикой кошкой: не смотри в глаза и не делай резких движений, притворись мёртвым в надежде на то, что хищник уйдёт. Но Пётр Геннадьевич всё стоит на месте. Лёша не смотрит, но знает и молится о том моменте, когда вновь услышит шаркающие шаги. – Вы, Алексей, слишком рано решили, что что-то из себя представляете. Он не выдерживает и встаёт, оставляя ПэГэ позади. Уходить драматично второй день подряд – слишком даже для Лёши, поэтому он ищет новый стол. Там, где рядом не витает этот особый стариковский запах. Приземляется рядом с Пашей – самым слабым из своей троицы, уступающим по способностям и Славику, и Грише. Бедный Паша соглашается на партию, ещё не зная, что балластом за Лёшей тащится Пётр Геннадьевич. Шаткая игра Паши должна привести Лёшу к победе, но он сам настолько плох, что вырисовывается только ничья. Во многом этому способствует ПэГэ. Он вцепился в Лёшу намертво, оставив весь зал без внимания, что чувствуется по тому, как шумно стало вокруг. Комментарии сыплются при любом ходе. Даже когда Лёша забирает чужого ферзя, ПэГэ усмехается: можно было сделать точнее, да и вообще ещё несколько ходов назад. Лёша зевает слона – и поток речей уже не остановить. Челюсти сводит так, что вот-вот хрустнут. Он теперь не только красная точка мишени Петра Геннадьевича, но и любопытная сплетня – с каждой секундой всё больше голов поворачиваются, чтобы узнать, кого же тренер так распекает. И Анитина наверняка среди них. – Это ты так готовился к турниру или после него расслабился? Чему же вы научились, зевать фигуры на ровном месте? От кончиков пальцев по руке почти судорогой пробегает злость, а кровь приливает к лицу. Лёша знает, что его провоцируют и чего от него добиваются. Реакции. Не давать её – это последнее, что он может сохранить при себе. Но слова бьют из горла сами: – Я просто не выспался. – Не выспался, – эхом отзывается Пётр Геннадьевич, пока Лёша подсчитывает во сколько обойдутся ему собственные слова, – Оно и видно. Я вижу, как ты играешь, как играл. И другим советую посмотреть. Уже заигрывает с публикой. Достаточно удобно: и наказать Лёшу, и преподать остальным урок. Когда ПэГэ поднимает голову, оглядывая свои владения, то все мгновенно утыкаются в доски. Лёша сквозь землю готов провалиться, но сидит, потому что уйти сейчас – признать поражение. – Это не дело, – Пётр Геннадьевич пододвигает стул, слегка неуклюже на него приземляется и подкладывает набалдашник трости под подбородок, – Паша, выйди-ка из-за стола. Мы найдём Алексею соперника посильнее. Спорить никто не решается. Паша быстро уходит, напоследок отправив Лёше сочувственный взгляд, и он остаётся перед доской один. Сердце где-то в горле колотится через раз. Лёша сжимает край стола в ожидании того, чьё же имя назовёт Пётр Геннадьевич. Наверняка это будет Саша. Мысль о том, что старик устроит им реванш прямо сейчас, почти выжигает всю Лёшину гордость, и он готов сорваться с места. К чёрту. Проиграть именно ему при ПэГэ, при всём зале, при Аните – хуже, чем что бы то ни было. Ладони у Лёши липкие. Вскользь он следует, словно собачка на поводке за хозяином, взглядом по лицам окружающих. Те обращены куда угодно, только не в их сторону. Но среди них, кажется, нет Сашиного. Или светлые волосы мелькнули у входа? Лёша не уверен, но грудь, до того будто спрессованную под тяжестью неизбежного, чуть отпускает. Не Саша. Только не он. Но страх всё ещё с ним, сидит рядом в лице выбора. Которым может стать Анита. А что? Пётр Геннадьевич столкнёт их лбами: двух союзников, устроивших против него заговор. И тогда каждый ход будет отзываться теми словами, что он ей наговорил. Если Лёша проиграет ей, то как эти чёрные глаза посмотрят на него? А если выиграет? Или Славик. Пётр Геннадьевич захочет проучить того за неудачу на турнире. В этом случае ПэГэ, сам не зная того, поступил бы почти милосердно по отношению к Лёше. Высидеть напротив Славика он хотя бы сможет. Но в милосердие Петра Геннадьевича, даже пусть бессознательное, поверить можно с трудом. Мгновения наматываются на Лёшину голову тугим обручем и давят, давят, давят. Он готов услышать уже любое имя, лишь бы оно вытеснило неизвестность. – Костя, – голос ПэГэ звучит буднично, – Подойди-ка. Лёша судорожно выдыхает. Самый мягкий вариант. Костя с его телячьими глазами. Тот отрывается от собственной партии, недоумевающий, почему его оторвали, но услышав приказ, безмолвно повинуется. И его спокойный вид, застенчивые жесты дарят Лёше капельку успокоения. Всего лишь каплю, потому что сбоку всё ещё ПэГэ. – Начинайте, – с нажимом. Собственная рука откликается с опозданием, и Лёша с задержкой двигает пешкой. Костя, будто извиняясь, двигает чёрную фигуру. Они подхватывают пешки, слонов, коней, и ведут по двум отдельным тропам: каждый по своей. – Долго вы мяться будете? – не выдерживает Пётр Геннадьевич этого, – Играйте уже наконец. Костя под воздействием его наконец делает ход. Первый стоящий ход в этой партии. И Лёша видит. Если бы не видел, то не сидел бы здесь до сих пор. Но между «видеть» и «делать» у него растёт трещина, которая затягивает Лёшу всё глубже. В голове путаются линии, фигуры сливаются в одну. Его лишают коня, потом ладьи. – Это уже интереснее, – шлейфом в голосе Петра Геннадьевича струится одобрение, но Лёшу оно не касается. Он теряет время. Со стороны может показаться, что Лёша тратит его на обдумывание, а на самом деле каждый ход – словно решиться зайти в ледяную воду. Он только отбивается от сыплющихся с разных сторон ударов, но круг всё сужается, и пространства для манёвров не хватает. Слова Петра Геннадьевича продолжают литься, но как фоновый шум, словно бегущая строчка на экране телевизора. Но иногда всё же прорывается что-то: – Алексей, – зовёт ласково, как гладит место, которое собирается ударить, – Вы хоть понимаете, что делаете? Конечно, он понимает. Он проигрывает. В зале умерли все звуки, кроме голоса ПэГэ. Все слушают и смотрят за тем, как Лёше ставят мат. – Что и требовалось ожидать, – и через зубы добавляет убийственное: – Вы, Алексей, не игрок, и зря тратите время. Вам бы грузчиком лучше наняться. Слова сначала падают где-то возле Лёши, он их слышит, но понять не может. Они ледяной коркой сковывают, вымораживая всё, кроме: откуда? Откуда он знает? Лёша хватает куртку и вскакивает, чуть не переворачивая следом стол, фигуры на нём дрожат, но не падают. Не глядя на Костю, сжавшего на своём месте, ни на Петра Геннадьевича, наверняка желающего разинуть пасть опять, ни на кого, кто провожает его взглядом до выхода. Плечо обжигает лёгкой болью, от того, что Лёша им распахивает дверь. Специально подталкивает её, чтобы та как можно громче захлопнулась. Он летит вниз по лестнице, перепрыгивая через ступени. В ушах стучит кровь, по краям мир расплывается. – Лёша! – долетает ему в спину, он не замедляется ни на секунду. – Стой! Дверь опять закрывается, позади быстрые и лёгкие шаги. А Лёша, выбегая на улицу, жадно хватает ртом воздух, будто преодолел не пару этажей, а как минимум квартал. Ему срочно надо покурить, затянуться. Хоть привычным «Винстоном», хоть «Беломорканалом». Её рука хватает его за локоть, впивается в ткань. – Пусти, – велит он. – Подожди, – её тяжёлое дыхание образует паузы между словами, но держит она крепко. – Ты… Ты как? Лёша дёргается, вырываясь, стряхивает её пальцы резко и грубо так, что Анита тут же пятится. Но не уходит. – Угадай, блять! – оборачиваясь к ней, рявкает Лёша. – Я просто… – Что ты просто? – он делает шаг к ней, а Анита почти инстинктивно – на этот же шаг отступает. – Ты импульсивный идиот, – она смотрит ему прямо в лицо. – А, то есть я ещё теперь и идиот? – Губы вытягиваются в кривую усмешку, что он сам себя наверняка не узнает в зеркале. – А кто? – Анита тыкает его в плечо, – Кто орёт на меня сейчас? Я тебе что сделала, а? – Ничего ты мне не сделала. А я для тебя парился. Думал, что ты понимаешь! И что за это я получил? Нихуя! Тишина, последовавшая за его последним вскриком, такая неестественная, что накрывает куполом. Даже звуки улицы отступают, и остаётся только громкое загнанное дыхание Лёши. Он осмысливает сам, что только что сказал. Анита тоже. – Так вот чего нужно? – наконец-то тянет она, – Чтобы я прыгала вокруг тебя на цыпочках? Спасибо, благодетель, спасибо. Так, что ли? – Да похуй мне твоё «спасибо»! Если ты после того… с этим хихикаешь и как ни в чём не бывало перед стариканом ходишь! – А что я должна сделать? – Анита вскидывает подбородок, – Бросить всё, как ты? Со всеми разругаться, пойти против всего мира, да? И я теперь враг, потому что поступила не так, как ты хотел? Вовремя тебя не похвалила, не порадовалась, как ты себе надумал? – Правильно! Пра-виль-но, – повторяет по слогам, смакуя каждый, – Что ты выбежала-то тогда? Иди обратно! – Успокойся. Я не буду разговаривать с тобой, пока ты в таком состоянии. – Так пиздуй отсюда! Вон с тем, – он тыкает пальцем ей за спину. Он только сейчас заметил притаившегося на крыльце Сашу. Тот замер, глядя на них и не зная, как пройти мимо – они с Анитой загородили проход. – Чего уставился? – ощетинившись, бросает Лёша ему, – Идите оба, может, ещё успеете посмеяться. – Над чем? – мрачно отзывается Анита. – Надо мной! – он опять срывается на крик. Голос уже хриплый, но новый взрыв сам лезет из Лёши: – Я же клоун и идиот! Грузчик! – Ещё и глупый, если веришь в слова ПэГэ. – А чё не верить? Он не ошибся, я здесь лишний. Анита долго на него смотрит, потом качает головой. Голос её становится донельзя глухим: – Ты сам себе это придумал и теперь носишься с этим. Он открывает рот, но не может ничем парировать. И в бессильной злобе выдаёт последнее, что осталось: – Да пошла ты!.. – «нахуй» остаётся невысказанным, но отчётливо витает в воздухе. Он разворачивается и шагает прочь. Мимо Аниты, мимо Саши, так и не сказавшим ничего, мимо чёртового ДЮЦа, куда, Лёша даёт себе зарок, никогда не вернётся. Хватит с него унижений. Никто больше не зовёт его вслед. Только набирая скорость, он почти выбегает на набережную, словно за ним кто-то гнался. Разве что холодный ветер, который эхом приносит слова прошлого. Они здесь гуляли с Анитой. И месяца не прошло, а ощущается так, словно было это в прошлой жизни. В тот вечер она плакала. Он тут же пятится и идёт в другую сторону от реки. Правильно всё-таки Лёша сказал. Под ноги попадается камешек, который его нога тут же пинает. Тот отлетает немного вправо, и Лёша продолжает играться, пока не теряет его в темноте. Фонари – гигантские светлячки, приклеившиеся к металлическим стволам – высвечивают ему путь. Лёша забредает в незнакомые дворы, где его шаги глухо отдаются, отражаются от глухих стен домов. Кажется, будто ты – единственный человек не то что на этой улице, но и во всём мире. И это вдвойне печально только потому, что закурить ни у кого не попросишь. С каждой секундой неприкаянного брожения, ему всё больше это надоедало, но ещё больше не хотелось возвращаться домой. Почему в мире есть лишь только «дом» и «не-дом»? Лёша с удовольствием провалился бы куда-то между ними, оставив остальное позади и забывшись. Если всё началось из-за Аниты, то почему расхлёбывать теперь ему? Он вспоминает своё запальчивое: «Да пошла ты», и удивляется. Лёша правда ей так сказал? «Она заслужила» – бормочет что-то внутри, но тут же сталкивается с тем, что последнее слово плывёт интонацией вверх, дорисовывая над точкой загогулину вопроса, ответа на который у Лёши нет. На скамейке возле одного из подъездов, мимо которых он идёт, расположилась компания. Ничего необычного: парни и пару девушек чуть постарше его щёлкают семечки, образовывая вокруг себя стену из шелухи, и подпевают гитаре, примостившаяся в руках одного из них. На Лёшин вопрос о сигарете отвечают, что не курят. Наверняка врут: Лёша уходит, матерясь на них себе под нос. В спину ему летит: «Здравствуй, последний герой!». А Лёша тихо подпевает: «Ты хотел быть один – это быстро прошло». Да уж, отличный из него герой. Что-то точно следовало ему оставить при себе, потому что некоторым словам лучше задохнуться и позволить им исчезнуть вместе со злостью. Дед бы точно так сказал, может менее литературно, но смысл был бы таким. Как бы он отреагировал, узнав, какие слова он выплюнул на неё? По губам бы его ударил наверняка. Лёша усмехнулся. А потом дед заставил бы извиниться. Но деда нет. Есть мать, есть Виталик, есть Андрей. Есть Анита и есть Саша. Даже чёртов ПэГэ, к сожалению, есть. А его – нет. Лёша выдохся, догнав сам себя, и теперь идёт не спеша. Ловит загорающиеся окна: в одном доме появляется ярко-жёлтое, почти оранжевое, в другом – белое и холодное. «Не игрок» находит и свою скамейку, укрытую тьмой, которую на неё бросают тени тополей. У «лучше бы наняться грузчиком» ноют ноги, на большом пальце ещё не образовалась, но явно собиралась это сделать, мозоль. А у Лёши опять злость внутри. Конца и края нет этому чувству – он заполнен им до донышка. ПэГэ всего лишь-то угадал. Он пускал много пуль-слов наугад, стоит ли удивляться тому, что одна попала прямо в яблочко? Мог же сказать и про дворника, дурацкий старикан. Да кто он такой вообще. Лёша медленно отколупывает краску, поддевает ногтем очередной пласт, но тот сухо ломается пополам. Не стеснялся же Лёша своей работы. Если спрашивали, то он никогда не увиливал от вопроса, так и говорил: «на рынке». Да, сам никогда не рассказывал, но что ему, трепаться лишний раз? Лёша же не бабка, разносящая сплетни, как больная проститутка – венерические заболевания. За словами ПэГэ крылось более прозаичное «ты – никто», слишком знакомое Лёше. Никто никогда не говорит этого напрямую, но костёр слов догорает, и остаётся дым смысла. Он откидывается на скамейку. Глаза закрываются сами собой, но Лёша заставляет себя смотреть. На ветки, которые уже забыли о тихом шуршании листвы, и теперь их остовы перебирал ветер. На тёмное небо, где из звёзд пока только одна – кажется, полярная. Разве же он «не игрок»? Что же было на турнире, после того Сашиного хода, когда всё сложилось в единую вихрастую линию, приведшую Лёшу к победе. Он тогда чётко видел. Так, как видят шахматисты, наверное. Если бы он обыграл Сашу, случилось бы то, что случилось? Или Лёша начал выкладывать себе дорожку к страшному гневу ПэГэ уже в тот момент, когда увидел слёзы Аниты? Если бы Саша был не так самоуверен, если бы чуть раньше его поразила мысль о том, что к нему готовились, если бы выиграл не Лёша… Нет, Лёша был обязан выиграть. Ради Аниты же. И тут он осекается. Она его не просила никогда об этом. Да и он сам, ради неё ли? Когда его рука сделала тот последний ход, в голове его не было размышлений ни об Аните, ни о Петре Геннадьевиче, ни даже о Сонечке, вписавшей его в заявку. Только доска, Саша и фигуры. Ради кого я его обыграл? Ответ где-то точно есть. Далеко или, возможно, так близко, что Лёша не хочет туда рыть. Вместо этого он поднимается. Как бы не оттягивал, но возвращаться домой было нужно. А вот в ДЮЦ – нет. Только что ему делать без шахмат? Ответ на этот вопрос выходит простым: то же, что и делал до. Лёша вспоминает те полгода, короткий промежуток между дедом и ПэГэ, Сашей, Анитой, но там и вспоминать-то особо нечего. Что-то делал, чем-то занимался, где-то был. Впереди вырисовывается знакомая дуга арки, а рядом с ней и тусклый маленький огонёк. Лёша мотыльком бредёт до него и наконец-то добывает сигарету у мужичка, аккуратно сжимает её в пальцах, чтобы не сломать. Он проходит мимо своего подъезда и усаживается на качели, они в ответ ощутимо скрипят в пустом дворе. Стоптанные мысы кроссовок слегка меркнут за завесой дыма. После первой затяжки исчезает с четверть сигареты. Мысли никуда не сбегают, но замедляются. Лёша медленно про себя проговаривает это «не вернусь». Значит, не будет ни фигур, ни досок, ни партий. Ногами он упирается в землю, а затем отпускает. Качели надсадно хрипят, наверняка тоже над ним смеются. Когда-то настолько давно, что будто из чужой жизни, Лёша упросил деда научить играть его в шахматы. Тогда они ещё жили в той квартире, в которую он не хочет идти сейчас, втроём: дед, мама и Лёша. К деду приходили какие-то люди, чьи лица и фигуры в памяти остались наслаивающимися друг на друга тенями, и он доставал удивительную доску. Скорее даже не чёрно-белую, а чёрно-коричневую. А маленький Лёша прятался рядом или сидел на коленях, всегда норовил украсть самую красивую, по его мнению, фигуру – ферзя, но никогда не получилось. Дед начал объяснять именно с неё, что она ходит во все стороны, и всё сузилось до одной пешки, прыгающей максимум на две клетки, которой Лёша сделал свой первый ход. Ему всегда нравилось. Не победы. Если бы всё дело было в них, то Лёша не зашёл бы дальше той первой пешки. А сама игра и, может, совсем чуточку – своё место в ней. Теперь же он от этого отказывается. Сигарета исчезает до самого фильтра, и Лёша тушит её о металлическую опору качели. Нехотя плетётся домой и очень удивляется, когда обнаруживает, что свет в зале горит. Ещё кроссовки не встали на полку, как оттуда прилетает: – Где шлялся? – Лёша молча стаскивает куртку и идёт мыть руки, – Я с тобой разговариваю. Вернись Лёша на час раньше и скури на сигарету меньше, он бы полез на Виталика с кулаками. К счастью обоих, он скитался по городу почти до полуночи, и единственное, что осталось в нём к тому моменту – это усталость. Поэтому Лёша только выдыхает, произнося: – Гулял. – Гулял он, посмотрите-ка, – Виталик поднимается с дивана, но не подходит ближе, – Мать вся изволновалась, а он гулял! Лёше хочется спросить о том, почему, если она так волновалась, то ждёт здесь его не она, а Виталик? Но он поджимает губы и ждёт, пока Виталик, бурча, освободит его место. Только когда он уже почти скрывается в спальне, Лёша говорит ему так, словно кто-то мог не знать: – У меня нет телефона, чтобы позвонить. – Мог бы с города хотя бы набрать, – кидает Виталик, не оборачиваясь. – Лишних денег тоже не водится. Не отвечают Лёше то ли потому, что сказать больше нечего, то ли из-за того, что он уже достал. Щёлкает выключатель – и комната погружается во мрак. Спустя не больше пары минут за стеной уже раздаётся храп Виталика. А Лёша, несмотря на собственную измученность после прошлой тяжёлой ночи и длинного дня, за ним последовавшего, не мог уснуть. Только он хотел наконец нырнуть в сон, как его волной относило обратно к мутным переливам теней, рассыпавшихся на потолке. В голове уже почти не блуждают мысли: изредка пытаются завладеть сознанием, но оборванные быстро исчезают. Он всё же медленно заплывает в глубину сна.