Пока кровь стынет на тахометре

Крем для рук, хлопковое платье и гной в душе Ужин с родителями Ли был спектаклем в пяти актах с идеально выверенными репликами и ледяными улыбками. Ли Сонджун, человек с осанкой генерала и взглядом, просверливающим насквозь, расспрашивал Минхо о перспективах команды с каменным лицом, изредка бросая на Джисона взгляды, словно оценивая приобретённый актив сомнительного качества. Ким Миран была воплощением изящной сдержанности. Она интересовалась у Джисона, сложно ли привыкнуть к «цивилизованному миру», и её тонкий намёк на его происхождение был завёрнут в такую безупречную вежливость, что даже оскорблять не хотелось — хотелось просто исчезнуть. Джисон в костюме, который Минхо действительно для него приготовил — узком, дорогом, удушающем, — чувствовал себя обезьяной в клетке. Он сидел прямо, ел вилкой и ножом (не выколол никому глаз, к собственному разочарованию), односложно отвечал. Слова «сэр» и «мэм» застревали в горле, но он их выдавливал, чувствуя, как Минхо следит за каждым его движением с холодной интенсивностью хищника, готового вцепиться в горло при малейшей ошибке. Когда родители, наконец, ушли, оставив после себя вакуум тишины и запах дорогих духов, Джисон сорвал с себя пиджак и швырнул его на пол. — Никогда больше, — прохрипел он. — Лучше я позвоню тем уродам из парка и сам им всё отдам, вместе с зубами. — Ты сделал… приемлемо, — констатировал Минхо, расстегивая манжеты рубашки. Он выглядел усталым, но не от ужина, а от постоянного напряжения контроля. — Мать отметила твою… дикую энергетику. Отец сказал, что ты «недоработанный ресурс, но с потенциалом». В их мире это почти комплимент. — Ура, — безэмоционально произнёс Джисон, разваливаясь на диване из белой кожи, который, вероятно, стоил больше, чем весь его родной район. — Я теперь «ресурс». Я счастлив. Минхо ничего не ответил. Он подошёл к мини-бару, налил себе минеральной воды с лаймом. Казалось, спектакль окончен, и можно было вернуться к привычным ролям тюремщика и узника. Но судьба, или чей-то больной юмор, решила иначе. На следующее утро, когда Джисон, измученный ночными кошмарами, выполз на кухню за кофе, он застыл на пороге. В гостиной, на том самом белом диване, сидела девушка. Нет, не сидела — она практически лежала на Минхо, обвив его шею руками. Длинные каштановые волосы, идеальный макияж, простое, но безумно дорогое на вид хлопковое платье, которое подчёркивало каждую линию её тела. Она что-то говорила, смеялась звонким, как хрустальный колокольчик, голосом. А Минхо… Минхо сидел расслабленно, одна рука лежала у него на колене, другой он слегка придерживал её за талию. Он не улыбался своей обычной, фальшивой улыбкой. Уголки его губ были чуть приподняты в чём-то похожем на искреннее, ленивое удовольствие. Он смотрел на неё не так, как смотрел на Джисона, на Сынмина, на родителей. В его взгляде была снисходительная нежность, почти тепло. Джисон почувствовал, как что-то внутри него содрогнулось и застыло. Не ярость. Сначала — ледяной удар недоумения. Потом, когда картина усвоилась, по жилам разлилось что-то густое, едкое и невероятно знакомое. Ненависть. Но не та, привычная, направленная на холодность и превосходство Минхо. Другая. Острая, ревнивая, иррациональная. Она ударила его под дых, заставив забыть дышать. Девушка заметила его первой. Она приподнялась, не убирая рук с плеч Минхо. — О, привет! — её голос был сладким, как сироп. — Ты, наверное, тот самый новый пилот! Минхо рассказывал. Я Чоа. Минхо медленно поднял глаза. Его взгляд встретился со взглядом Джисона, и та тень тепла в его глазах мгновенно испарилась, сменившись привычной, настороженной холодностью. — Джисон, это Чоа, — произнёс он ровным голосом. — Подруга. «Подруга». Слово прозвучало так же буднично, как «кофе» или «симулятор». Но её поза, её взгляд, её пальцы, перебирающие воротник его футболки, кричали о другом. — Привет, — выдавил Джисон. Его голос прозвучал хрипло, не его собственный. — Минхо говорит, ты настоящий дикарь на трассе! — продолжала Чоа, не замечая или делая вид, что не замечает атмосферы. — Должно быть, это так… экзотично. Настоящая грубая сила. В отличие от нашего идеального Мини. — Она ласково потрепала Минхо по щеке. «Наш идеальный Мини». От этой фразы у Джисона скрутило желудок. Он смотрел, как её пальцы касаются его кожи. Той самой кожи, которая всегда была безупречно чистой, холодной, недоступной. И этот… этот человек позволял ей это. Позволял висеть на себе, как украшению. Позволял называть его «Мини». — Да, — сказал Джисон, и его губы сами собой растянулись в дикую, неадекватную ухмылку. — Грубая сила. Это моё второе имя. Первое — «Невыносимый Псих». Рад познакомиться. Ты… часто здесь бываешь? В этом музее восковых фигур? Чоа засмеялась, приняв это за шутку. Минхо же просто смотрел на Джисона, и в его глазах что-то вспыхнуло — предупреждение. — Чоа заезжала по пути на шопинг, — сказал он, аккуратно снимая её руки со своих плеч и вставая. — Она сейчас уезжает. — А, уже? — надула губки девушка. — А я хотела посмотреть, как ты тренируешь своего дикарёнка. Это должно быть забавно. Как дрессировка тигра. — Не сегодня, — голос Минхо стал твёрже. — У нас плотный график. Джисон, иди готовься к симулятору. Через десять минут. Приказ. Чёткий, не допускающий возражений. Джисон стоял, не двигаясь, его ухмылка застыла на лице. Он смотрел на Минхо, потом на Чоа, которая снова пристроилась к нему, обняв за руку. — Слушаюсь, капитан, — нарочито медленно произнёс он, отдавая честь. — Не буду мешать вашим… важным делам. Дрессировка тигра подождёт. Хотя, знаешь, тигры — они непредсказуемые. Могут и дрессировщика сожрать, если тот отвлечётся на какую-нибудь… хрустальную безделушку. Он развернулся и пошёл к своей комнате, чувствуя, как спина горит под их взглядами. В ушах стучало. Он зашёл в комнату, захлопнул дверь и прислонился к ней, закрыв глаза. В груди бушевало что-то чудовищное. Он ненавидел её. Её сладкий голос, её платье, её право прикасаться к Минхо. Он ненавидел Минхо за то, что тот позволял это. За то, что у него была эта… нормальная, красивая, пахнущая дорогим парфюмом жизнь за пределами трассы и контроля. И он, Джисон, был для него лишь «проектом», «ресурсом», «проблемой». А она — «подругой». «Я не гей, — яростно подумал он, сжимая кулаки. — Я не гей, блять. Это просто… это несправедливо. Он тратит на меня все свои нервы, смотрит на меня, как на говно, а с ней он… расслаблен. Он ей улыбается. Почему? Потому что она не пахнет бензином и страхом? Потому что она не напоминает ему о долгах и грязи?» Он слышал приглушённые голоса в гостиной, потом звук закрывающейся двери. Чоа уехала. Через минуту в дверь его комнаты постучали. — Выходи, — сказал голос Минхо. — Симулятор. Джисон вышел. Минхо уже сил в своём кресле перед экраном, надевая перчатки. Его лицо было чистым от эмоций, как всегда. — Садись, — приказал он. — Сегодня отрабатываем старт с мокрой трассы. Джисон сел. Надел очки. На экране загрузилась трасса. Но он ничего не видел. Перед глазами стояла картинка: её руки на нём. Его расслабленная поза. — Старт через пять, — сказал Минхо. — Концентрация. — Концентрация, — передразнил его Джисон механически. — Легко концентрироваться, когда у тебя в гостиной только что висела на шее твоя подружка. Отвлекает, знаешь ли. Особенно когда пахнет, как парфюмерный отдел. Он ждал взрыва. Холодной ярости. Но Минхо лишь вздохнул, едва слышно. — Моя личная жизнь не касается тебя, Джисон. И не должна тебя отвлекать. Это твоя проблема, а не моя. — О, конечно, — засмеялся Джисон, и смех вышел горьким, сдавленным. — У тебя есть личная жизнь. А я что? Мебель? Фоновый шум? Ты можешь переключаться с неё на меня, как с канала на канал. «А сейчас — дрессировка опасного зверя. После перерыва — красивая девушка и видимость нормальности». Удобно. На экране загорелись стартовые огни. Джисон нажал на газ с такой яростью, что виртуальная машина буквально подпрыгнула на месте и тут же сорвалась в бесконтрольный занос, вылетев с трассы на первом же повороте. — Идиот, — спокойно сказал Минхо, наблюдая за аварией. — Ты позволил своей истерике взять верх. Снова. — А что, мне должно быть всё равно? — выкрикнул Джисон, срывая очки. — Мне должно быть плевать, что ты… что ты обычный банальный мудак с бабой и деньгами? Я думал, ты хоть чем-то отличаешься! Что ты вся эта холодная, железная хрень — это и есть ты! А ты просто надеваешь маску, когда это выгодно! Минхо медленно повернулся в кресле, чтобы смотреть на него. Его лицо было непроницаемым, но в глубине глаз клубилась опасная буря. — А чем, по-твоему, я должен быть? — спросил он тихо. — Отшельником? Монахом, посвятившим себя исключительно гонкам? У меня есть жизнь, Джисон. Та, которую я построил. И в ней есть место для разных вещей. Для победы. Для порядка. И… для приятных отвлечений. Чоа — приятное отвлечение. Она не лезет в мои дела, не создаёт проблем, не пахнет отчаянием. Она просто… есть. И это нормально. Это называется быть нормальным человеком. Попробуй когда-нибудь. Слово «нормальный» ударило, как хлыст. Оно всегда било. Но сейчас — особенно больно. — Нормальным, — прошипел Джисон, вскакивая. — Да, я вижу, как ты «нормален» с ней. А со мной ты — надзиратель, садист, холодная сволочь! Почему? Потому что я не вписываюсь в твой идеальный мирок? Потому что я напоминаю тебе, что мир — это не только хрусталь и хлопковое платье? — Ты напоминаешь мне об ответственности! — вдруг, резко, повысил голос Минхо. Он тоже встал, и расстояние между ними снова сократилось до опасного. — Об утомительной, тяжёлой, грязной работе по превращению хаоса во что-то полезное! С ней — легко. С тобой — нет. Ты — моя работа, Джисон. Работа, которая бесит, раздражает, отнимает все силы. Но я её делаю, потому что дал слово. И потому что где-то там, в этом твоём дерьме, я вижу то, что может принести победу. Но не ожидай, что я буду смотреть на тебя так же, как на девушку, с которой мне легко и приятно. Это смешно. И жалко. Джисон стоял, и его всю трясло. От злости. От обиды. От какого-то дикого, нелепого чувства, которое он отказывался признать. Ему хотелось ударить его. Но больше всего хотелось… чтобы этот взгляд, этот тон, эта холодность — чтобы они исчезли. Чтобы Минхо смотрел на него без этого вечного отвращения и раздражения. — Жалко, — повторил он. — Да. Я жалкий. А ты… ты просто удобный. Удобный сынок, удобный гонщик, удобный парень для удобной девочки. И ты ненавидишь меня, потому что я — неудобный. Я ломаю твой удобный мирок. И знаешь что? Я буду ломать его и дальше. Буду пахнуть бензином и страхом. Буду напоминать тебе, что под твоим полированным полом — грязь. И однажды, когда твоя «приятная отвлекушка» надоест, ты останешься один. Со мной. С тем, кого ты так ненавидишь. И мы посмотрим, кто кого сожрёт. Он сказал это, и в его словах была не только угроза. Была какая-то больная, извращённая надежда. Надежда на то, что эта ненависть — это всё, что между ними есть. И что это — навсегда. И это лучше, чем быть просто «работой» или «приятным отвлечением». Минхо смотрел на него долго. Его грудь тоже слегка вздымалась. И в его глазах, среди привычной ненависти и презрения, Джисону снова почудилось что-то иное. Не понимание. Не сочувствие. Что-то вроде… отражения. Как будто в словах Джисона он увидел ту же пустоту, ту же ярость на весь мир, которые прятал глубоко в себе. — Мечтай, — наконец выдохнул Минхо, и его голос снова стал ровным, ледяным. — Но пока ты мечтаешь, ты будешь делать свою работу. Сядь. Перезагрузи симуляцию. И проедь этот круг без ошибок. Или я позвоню Чоа и приглашу её обратно, чтобы ты мог ещё полчаса посидеть в углу и кипеть от своей «несправедливости», пока мы будем заниматься чем-то приятным. Выбирай. Это была низость. Грязная, детская, но эффективная. Джисон почувствовал, как кровь ударяет в лицо. Он сгрёб очки виртуальной реальности с пола, с силой надел их и плюхнулся в кресло. — Запускай, ублюдок, — прошипел он. — Запускай свою чёртову трассу. И он поехал. Слепой, яростной, разрушительной яростью, которую он теперь направлял не на себя, а в виртуальный асфальт. Он рвал виртуальные повороты, тормозил в последний момент, выжимал из машины всё. Он ехал не чтобы быть лучше. Он ехал, чтобы выжечь из себя этот образ. Её руки. Его взгляд. Их общую… нормальность. А Минхо сидел рядом и смотрел на его данные на отдельном мониторе. И если бы Джисон мог видеть его лицо в тот момент, он бы заметил, что Минхо не смотрит на графики. Он смотрит на сжатую в кулак руку Джисона, на судорожное движение его челюсти. И в его собственном, всегда безупречно контролируемом выражении лица есть трещина. Лёгкая морщина между бровей. Как будто слова Джисона — «ты останешься один. Со мной» — отозвались где-то в самой защищённой, самой заброшенной части его души. Части, которую он давно объявил аварийной и перекрыл подачу кислорода. Но кислород, как оказалось, может просачиваться даже через самую прочную броню. В виде ярости. Ненависти. И этого странного, невыносимого напряжения, которое висело между ними теперь не только как между тюремщиком и узником, а как между двумя одинокими монстрами, которые внезапно увидели в друг друге единственное живое существо в своём стерильном, вымершем мире. И это зрелище было настолько отвратительно и пугающе, что оба предпочли бы сжечь себя заживо, чем признать это.