Пока кровь стынет на тахометре

Разбитые фары, кровь на пульте и песок в карманах Сигнал телефона прорезал тишину тренировочного зала в пять утра, как нож сквозь папиросную бумагу. Джисон лежал на скамье, выжимая последний подход штанги, когда Бан Чан, дежуривший рядом, бросил взгляд на вибрирующее устройство, лежавшее на полу. — Не сейчас, — простонал Джисон сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как горят мышцы. — Отец, — без эмоций констатировал Чан, взглянув на экран. — Игнорировать? Минхо, стоявший у тренажёра для спины, прервал своё упражнение. Он не сказал ни слова, но его взвешенная, тяжёлая тишина была красноречивее любой команды. Джисон опустил штангу на стойки с глухим лязгом и, тяжело дыша, поднялся. Рука потянулась к телефону. Он знал, что не должен брать. Знание жгло, как раскалённый уголёк, но под ним лежал толстый слой старого, вечного страха и ненависти. — Алло. — Деньги, — голос Хан Ёнсу в трубке был густым, как патока, и таким же липким, отвратительным. — Ты где, сука? Две недели ни слуху, ни духу. Думаешь, ты теперь важная птица и можешь забыть, кто тебя выкормил? Деньги нужны. Сейчас. — У меня нет денег, — автоматически солгал Джисон, глядя в пол. Он чувствовал на себе взгляды Чана и Минхо. — Врёшь! По телеку показывали! Ты второй приехал! Там же призы! Ты что, всё профукал? На свою дрянь? — голос отца перешёл в визгливый, пьяный рёв. — Привози. Сейчас же. Или я сам приеду к тебе в твой шикарный ангар и всем расскажу, какой ты на самом деле мусор. И твоему хозяину, этому Минхо, расскажу, что ты за фрукт. Угроза была пустой. Но она сработала на уровне старого, детского рефлекса. Страх. Стыд. Желание заткнуть этот голос любым способом. — Хорошо, — прошептал Джисон. — Где? — У старого гаража. Знаешь, где. Через час. И не вздумай не приехать. Связь оборвалась. Джисон опустил руку с телефоном. Зал был тихим. — Сколько? — спросил Минхо. Его голос был ровным, но в нём чувствовалось стальное напряжение. — Не твоё дело. — Всё, что отвлекает тебя от подготовки к гонке в Дубае через неделю — моё дело. Сколько он хочет? — Достаточно, — огрызнулся Джисон, начиная потягиваться, делая вид, что это неважно. — Хан, — Бан Чан положил руку ему на плечо. — Не ходи. Это ловушка. Не обязательно физическая. Но это ловушка. — Я должен, — сказал Джисон, и в его голосе прозвучала та самая детская, загнанная нота, которую он ненавидел больше всего на свете. — Нет, — тихо, но чётко произнёс Минхо. Он подошёл. — Ты ничего не должен. Ты отдал им уже всё, что мог, ещё до того, как начал что-то зарабатывать. Это шантаж. И если ты сейчас уступишь, он будет приходить снова и снова. Пока не выпьет тебя до дна. — А что мне делать? — взорвался Джисон. — Позвонить твоим «людям», которые принесут мешки для трупов? Он же мой отец! — Отец? — Минхо фыркнул, и в этом звуке было столько ледяного презрения, что Джисон вздрогнул. — Тот, кто тебя избивал? Кто выбивал из твоей матери последние деньги на выпивку? Это не отец. Это паразит. И с паразитами не договариваются. Их уничтожают. — Я не ты! — закричал Джисон. — У меня нет твоего холодного, ёбаного сердца! Я не могу просто… вычеркнуть его! — Тогда научись, — парировал Минхо. — Или сломаешься. Я даю тебе выбор. Остаться здесь и завершить тренировку. Или пойти туда и получить урок, который, возможно, наконец-то до тебя дойдёт. Но если ты выберешь второе, не жди, что я буду тебя вытаскивать. Ты будешь разбираться сам. С последствиями. Это был вызов. Чистый и жёсткий. И в глазах Минхо Джисон прочитал не заботу, а… любопытство. Холодное, аналитическое любопытство учёного, ставящего жестокий эксперимент: сломается ли подопытный окончательно или найдёт в себе силы дать отпор? Джисон молча взял свою куртку и направился к выходу. — Идиот, — бросил ему вслед Бан Чан, но не стал останавливать. *** Старый гараж на окраине, где когда-то Ёнсу пытался чинить чужие машины, теперь был просто ржавым сараем, пахнущим мочой, плесенью и безнадёгой. Джисон приехал на такси, выйдя за два квартала, по старой привычке. Сердце билось где-то в горле, но не от страха перед отцом. От страха перед самим собой. Перед той частью себя, которая всё ещё была тем испуганным мальчишкой, прижимающимся к стене, чтобы избежать удара. Ёнсу ждал его, прислонившись к разбитой «Тойоте». Он был трезвее, чем обычно, что делало его ещё опаснее. Его глаза, мутные и запавшие, светились холодной, хищной злобой. — Ну что, принц, — просипел он. — Где деньги? — У меня нет денег, — повторил Джисон, останавливаясь в нескольких метрах. — Контракт сложный. Гонорары заморожены до конца сезона. И я не буду давать тебе больше ни копейки. Всё кончено. Он сказал это. Чётко. Громко. Внутри всё оборвалось и замерло. Ёнсу помолчал, переваривая. Потом его лицо исказила гримаса чистейшей, нефильтрованной ненависти. — Кончено? — он медленно выпрямился. — Ты, сука, мне говоришь, что кончено? Я тебя вырастил! Я тебя кормил! Я сделал из тебя гонщика! — Ты сделал из меня калеку! — выкрикнул Джисон, и голос его сорвался. — Ты бил меня каждый раз, когда проигрывал! Ты выгонял мать на улицу, чтобы купить выпивку! Ты сломал всё, до чего мог дотянуться! И теперь я свободен. Убирайся из моей жизни. Он повернулся, чтобы уйти. Это была ошибка. Удар пришёлся сзади, в область почки. Тупой, тяжёлый, от знакомого отцовского кулака. Боль, острая и оглушающая, пронзила всё тело. Джисон захрипел, согнулся пополам. — Свободен? — Ёнсу дышал ему в затылок, его дыхание воняло перегаром и яростью. — Я покажу тебе, свободен ли ты. Второй удар — в бок. Третий — в спину, между лопаток. Джисон рухнул на колени, на грязный, замусоренный асфальт. Он не защищался. Он просто принял позу эмбриона, подняв руки над головой, как делал в детстве. Каждый удар отца был знакомым, почти ностальгическим. Каждая боль подтверждала его правоту: он был мусором. Никчёмным, грязным мусором, который всегда будет возвращаться на свалку. — Думаешь, ты что-то значишь? — отец бил его ногами в рёбра, в живот. — Ты — ничто! Пыль! И твой Минхо это знает! Он использует тебя, как использовал я! А потом выбросит, как я выбросил твою мать! Слова жгли больнее, чем удары. Потому что в них была правда. Правда, в которую Джисон в глубине души верил. Из-за угла гаража вышли ещё двое. Молодые, голодные, с пустыми глазами. Друзья отца? Собутыльники? Неважно. — Помогите старому человеку проучить неблагодарного сынка, — хрипло сказал Ёнсу, отступая и тяжело дыша. Они набросились. Удары посыпались со всех сторон. Джисон чувствовал, как трескается губа, как нос наполняется теплой, солёной кровью. Он видел свои брызги на асфальте. Слышал хруст — возможно, ребро. И сквозь эту боль, сквозь этот шквал насилия, в его голове крутилась одна, ясная, безумная мысль: «Минхо видел это. Он знал, что это произойдёт. И он позволил этому случиться. Это и есть его урок». И от этой мысли стало не больно, а… смешно. Дико, истерично смешно. Он начал смеяться. Хрипло, захлёбываясь кровью, но смеяться. Его трясло от смеха под ударами. — Чё он, совсем ебнулся? — услышал он голос одного из парней. — Заткнись и бей! — проревел отец. Но смех Джисона, его полное, абсолютное не сопротивление, смутили их. Издеваться над тем, кто не борется, не так интересно. Они отступили, плюнув на него. — Конченый, — пробормотал один. Ёнсу подошёл в последний раз, пнул его в уже повреждённые рёбра. — Запомни. Ты — моё. И если не принесёшь денег в следующий раз, будет хуже. Матери твоей будет хуже. Понял? Он что-то ещё бормотал, но Джисон уже не слышал. Он лежал лицом в луже из воды, крови и машинного масла, и его сотрясали приступы того безумного, беззвучного смеха. Он был разбит. Унижен. Но впервые за долгое время он чувствовал… чистоту. Боль была чистой. Унижение — окончательным. Теперь ему некуда было падать. Он достиг дна. Он не знал, сколько пролежал. Может, десять минут, может, час. Дождь, начавший накрапывать, омывал его раны. Он с трудом перекатился на спину, глядя в серое, низкое небо. Дышал поверхностно, каждое движение отзывалось острой болью в груди. Рядом остановилась машина. Не такси. Знакомый чёрный внедорожник. Дверь открылась, и на асфальт ступили сначала идеально чистые кроссовки, потом — ноги в чёрных тренировочных штанах. Ли Минхо. Он подошёл и посмотрел на Джисона сверху вниз. Его лицо не выражало ничего. Ни жалости, ни торжества. Просто констатацию факта. — Урок усвоен? — спросил он. Джисон попытался ухмыльнуться, но получился лишь болезненный оскал. — Да… учитель. Дно… прекрасно. Никакой… ответственности. Минхо присел на корточки. Он внимательно осмотрел его лицо, окровавленную рубашку. — Переломы? — Не знаю… и не ебу. — Встань. Если можешь. Джисон попытался подняться на локтях, застонал. Минхо протянул руку. Джисон посмотрел на неё — чистую, с коротко остриженными ногтями, без единого пятнышка. И вложил в неё свою окровавленную, грязную ладонь. Минхо вздрогнул, как от удара током, но не отдернул руку. Он с силой потянул, подняв Джисона на ноги. Тот пошатнулся, и Минхо автоматически подхватил его, взяв под мышки. Они стояли так, вплотную, Джисон почти обвис на нём, чувствуя, как его кровь и грязь переходят на чистую ткань его футболки. — Зачем… приехал? — прошептал Джисон ему в шею. — Чтобы… посмотреть на результат… и поиздеваться? — Чтобы убедиться, что ты ещё жив, — тихо ответил Минхо. Его голос прозвучал ближе, чем когда-либо. — И что ты не сдался до конца. Смеяться, когда тебя бьют… это по-твоему, конечно, идиотизм. Но это… сила. Дурная, кривая, но сила. Теперь ты знаешь, что они могут сделать с тобой худшее. И ты выжил. Идиотски, но выжил. Больше они тебе не страшны. Он почти на руках доволок его до внедорожника, усадил на заднее сиденье. Со Чанбин был за рулём. Он встретил их молчаливым кивком, без единого вопроса. — В клинику, — приказал Минхо. — Не нашу. Частную, ту, что у реки. Никаких записей. По пути Минхо достал влажные салфетки и начал, с отвращением на лице, но с точными движениями, стирать кровь с лица Джисона. — Ты всё испортил, — бормотал он, будто разговаривая сам с собой. — Весь график. Гонка в Дубае через неделю. Песок, жара, ночная гонка по городским улицам. А ты с разбитыми рёбрами. — Сорян, — хрипло выдавил Джисон, морщась от боли. — Не… подумал. — Ты никогда не думаешь. — Минхо выбросил окровавленную салфетку в пакет. — Но на этот раз… я, пожалуй, прощу. Потому что ты наконец-то перестал бояться того, чего боялся. И теперь… теперь можно начинать строить что-то новое. На этих обломках. Джисон посмотрел на него сквозь опухшие глаза. Минхо смотрел в окно на мелькающие огни города, и его профиль в полумраке машины казался не таким уж незыблемым. Казался… усталым. — Ты… тоже боишься? — неожиданно спросил Джисон. Минхо медленно повернул к нему голову. — Я не боюсь. Я рассчитываю риски. — А риск… что я сломаюсь… окончательно? Ты его рассчитал? Минхо замолчал. На долю секунды его каменная маска дрогнула. — Да, — наконец сказал он. — И допустил. Потому что если бы ты сломался от этого… ты бы никогда не выиграл. Никогда не стал бы тем, кем можешь стать. Лучше сломаться сейчас, чем посреди трассы в Дубае на скорости триста, когда от тебя зависит не только твоя жизнь. Это был расчёт, Джисон. Холодный и безжалостный. Как и всё, что я делаю. Но в его голосе, когда он произносил «холодный и безжалостный», была какая-то странная, надтреснутая нота. Как будто он пытался убедить в этом не Джисона, а самого себя. В клинике, пока врачи делали рентген и обрабатывали раны, Минхо стоял в коридоре, скрестив руки. Чанбин что-то тихо говорил ему, показывая планшет с графиками. Джисон, под действием обезболивающего, лежал на кушетке и смотрел в потолок. У него были трещины в двух рёбрах, сломанный нос, множество ушибов и ссадин. Но ничего критичного. Он выжил. Когда его выписали с рекомендацией покоя, Минхо повёз его не в свою башню, а на частный аэродром. — Куда? — с трудом спросил Джисон, закутанный в чужой тёплый свитер. — Солнце, песок и новая трасса, — коротко ответил Минхо. — Ты будешь восстанавливаться там. И привыкать к жаре. И к новым соперникам. Команда уже летит. Но частный самолёт «Нексус» был почти пуст. Только они двое, Чанбин и лётчики. Джисон, пристёгнутый ремнями, дремал, но боль будила его. Каждый раз, открывая глаза, он видел Минхо, сидящего напротив. Тот не спал. Он смотрел в иллюминатор на проплывающие внизу облака, и его лицо в свете ночных ламп было странно беззащитным. Отчуждённым. Одиноким. «Он останется один. Со мной», — вспомнились Джисону его же слова. И в этот момент они не звучали как угроза. Они звучали как пророчество. Или как приговор. И для кого из них — он не был уверен. В Дубае их встретила стена сухого, обжигающего жара, даже ночью. Вид ослепительных небоскрёбов, пальм и бесконечного песка был сюрреалистичным после грязных окраин его родного города. Их разместили в футуристичном отеле команды с видом на трассу, которая проходила прямо по ночным улицам мегаполиса, огибая небоскрёбы и фонтаны. Новые соперники были другими. Здесь царила атмосфера показной роскоши и безудержного пафоса. На первом же брифинге Джисон, с заклеенным пластырем носом и в тугом корсете на рёбрах, столкнулся с капитаном команды «Феникс-Эмиратес» — арабским принцем Каримом Аль-Саидом, молодым, наглым и безумно богатым парнем, который смотрел на всех свысока, как на прислугу. Его второй пилот, немецкий ветеран Штурм, был ходячей горой мышц и молчаливой угрозы. — А, «Нексус», — протянул Карим, оглядывая Минхо и Джисона. Его взгляд задержался на синяках Джисона. — Я слышал, у вас новый талант. Дикий зверь с окраин. Жаль, что выглядит он так, будто уже побывал в клетке. Минхо даже не взглянул на него. — Сохрани свою оценку для трассы, Аль-Саид, — сказал он спокойно. — Там мы всё и выясним. — О, обязательно, — улыбнулся принц, сверкнув безупречными зубами. — Надеюсь, твой… питомец не испугается огней. Или просто не развалится по дороге к старту. Джисон молчал. Он чувствовал не ярость, а странное, ледяное спокойствие. Боль в рёбрах была его якорем. Она напоминала, что он уже прошёл через худшее. Эти напыщенные идиоты в своих белых комбезах не могли причинить ему боль сильнее, чем та, что он только что перенёс. Позже, на ознакомительном заезде по ночным улицам Дубая, когда его машина №77 вышла на трассу, Джисон впервые почувствовал не страх, а пустоту. И в этой пустоте было место только для одного: для трассы. Для огней, мелькающих между стеклянных башен. Для песка, заносимого ветром на асфальт. Для голоса Чонина в наушниках и для молчаливого присутствия Минхо где-то позади, в другой машине, следящего за каждым его движением. Он проехал круг медленно, осторожно, прислушиваясь к боли. И когда он вернулся в боксы, Минхо уже ждал его. — Больно? — спросил он, помогая ему вылезти из кокпита. — Похуй, — ответил Джисон, опираясь на него. Минхо кивнул, как будто это был правильный ответ. — Хорошо. Потому что завтра будет больнее. И послезавтра — ещё больнее. И так до тех пор, пока боль не станет твоим вторым я. А потом… потом ты забудешь, что она вообще была. И останется только скорость. И ненависть. И победа. Он сказал это, и в его глазах горел тот самый холодный, безжалостный огонь. Но на этот раз Джисон видел в нём не угрозу. Видел приглашение. Приглашение в ад, из которого они оба уже не смогут выбраться. И друг без друга — тоже. И Джисон, глядя на эту ненавистную, прекрасную, ледяную маску, понял, что принимает это приглашение. Потому что в этом аду, по крайней мере, они будут вместе. И это было страшнее, ужаснее и… правильнее всего, что с ним случалось.