Пока кровь стынет на тахометре

Жаркое стекло, шёпот в темноте и шрам на рёбрах Восстановление в Дубае было похоже на медленное запекание в печи. Воздух, сухой и раскалённый, впивался в лёгкие, каждый вдох обжигал. Боль в рёбрах из острой превратилась в тупую, постоянную ноющую спутницу. Корсет, с которым Джисону приходилось спать, есть и тренироваться, был его новой клеткой. Но странным образом эта физическая боль стала якорем, удерживающим его от той, внутренней, грызущей пустоты. Минхо превратился в машину по производству боли. Тренировки под палящим солнцем на крытом треке команды стали садистским ритуалом. Он не делал поблажек. — Ты думаешь, на гонке тебя будут жалеть? — его голос в наушнике был как скрежет металла. — Твой живот болит? Прекрасно. Держи пресс в напряжении. Твоё тело должно помнить, что оно может работать, даже когда ему хочется сдохнуть. Ещё десять кругов. И если ты сбавишь темп, я привяжу тебя к машине и заставлю ехать, пока ты не потеряешь сознание. Джисон ехал. Пот заливал глаза, смешиваясь со слезами боли и ярости. Он ненавидел Минхо. Ненавидел его голос. Его безупречную форму, когда тот сам выходил на трассу после него и показывал идеальные круги без единого лишнего движения. Но больше всего он ненавидел тот факт, что каждый раз, когда боль становилась невыносимой, в голове всплывал образ не отца с кулаками, а холодных, карих глаз Минхо, наблюдающих за ним. И это заставляло его жать на газ сильнее. Вечером, в их общем люксе с двумя спальнями (Минхо, конечно, занял ту, что больше и с видом на Бурдж-Халифу), начиналась другая пытка. Психологическая. Минхо мог часами говорить по телефону с Чоа. Говорить так, чтобы Джисон слышал каждое слово через тонкую стену или из гостиной. И это не были нежные разговоры. — Да, я знаю, тебе нравится, когда я так делаю, — его голос звучал низко, с той самой, редкой, расслабленной ноткой, которая сводила Джисона с ума. — Ты вся мокрая уже, только от моих слов, да? Жди. Когда я вернусь, я прижму тебя к стене в прихожей, даже не дав раздеться. Сниму с тебя это милое платьице… нет, лучше порву. Мне нравится звук рвущейся ткани. А потом залпом зайду в тебя так глубоко, что ты забудешь, как тебя зовут. Будешь кричать, но я закрою тебе рот. И буду двигаться медленно, очень медленно, пока ты не начнёшь умолять… Джисон, сидя в своей комнате, затыкал уши, включал музыку на полную громкость, но эти слова пробивались сквозь всё. Они обжигали его изнутри, вызывая волну отвращения, стыда и какого-то дикого, неконтролируемого возбуждения, которое он тут же давил, впиваясь ногтями в ладони до крови. Он представлял, как это выглядит. Как Минхо, этот холодный идол, теряет контроль. Как его идеальные руки держат чьё-то тело. Как его губы… — Сука, — шипел он себе под нос, вскакивая и начиная метаться по комнате. — Больной ублюдок. Нарочно это делает. Нарочно. Однажды вечером, после особенно детального и грязного монолога Минхо по телефону, Джисон не выдержал. Он вывалился в гостиную, где Минхо, уже закончив разговор, сидел с ноутбуком, изучая карту трассы. — Тебе обязательно это делать здесь? — выпалил Джисон, его голос сорвался на визг. — Твои сальные фантазии? Или ты так возбуждаешься, когда знаешь, что кто-то подслушивает? Может, тебе не хватает аудитории? Минхо медленно поднял на него глаза. В них не было ни смущения, ни злости. Было холодное удовольствие. — А, ты подслушивал. Интересно, что тебя больше задело? Слова? Или тот факт, что они адресованы не тебе? Удар попал точно в цель. Джисон почувствовал, как кровь отливает от лица. — Мне похуй на твои извращения, — прошипел он. — Меня тошнит от этой вашей показушной, банальной ебли. Как два животных в зоопарке. Никакой фантазии, одна пошлость. — О, а у тебя есть фантазия? — Минхо отложил ноутбук и откинулся на спинку дивана, сложив руки на груди. — Давай, расскажи. Как должен выглядеть настоящий секс по мнению уличного психа, который последний раз трахался, наверное, в подъезде за дозу? — Лучше в подъезде, чем с куклой, которая умеет только визжать и раздвигать ноги за деньги, — огрызнулся Джисон, но его колени предательски подкашивались. — Деньги? — Минхо усмехнулся. — Чоа из хорошей семьи. Ей мои деньги не нужны. Ей нужен я. Моё внимание. Моё… мастерство. А что можешь предложить ты? Запах бензина, синяки и ненависть ко всему миру? Девушки это ценят, да? Особенно когда ты плачешь от боли после того, как тебя избил отец. Джисон шагнул вперёд, кулаки сжались. — Заткнись. — Или что? — Минхо даже не пошевелился. — Ты ударишь меня? С твоими рёбрами? Ты не сможешь даже замахнуться как следует. Сядь, псина. И признай, что ты просто завидуешь. Завидуешь, что у меня есть нормальная, здоровая тяга к женщине. А у тебя… что у тебя есть, Джисон? Что заставляет тебя ворочаться по ночам? Призраки отца? Или что-то ещё? Может, сны, в которых ты не на трассе, а в чьей-то постели? Чьей, интересно? Вопрос повис в воздухе, густой и ядовитый. Джисон стоял, и ему казалось, что все его внутренности вывернуты наружу. Он видел себя со стороны — жалкого, потного, трясущегося от ярости и чего-то ещё, чего он не смел назвать. — Я не… я не такой, — выдохнул он, и в голосе прозвучала детская, наигранная брезгливость. — Это болезнь. Грязь. Я лучше сдохну, чем стану… таким. «Таким». Слово означало всё — слабого, зависимого, не такого, как Минхо. Не такого, как нормальные люди. — Каким? — Минхо поднялся с дивана. Он подошёл медленно, как хищник, загоняющий добычу в угол. — Гомосексуалистом? Это страшное слово, да? Для мальчика с окраин, где за такое бьют ногами в подворотне. Удобно, правда? Обвинять в своих чувствах болезнь. Гораздо проще, чем признать, что тебя, грязного, нищего психа, тянет к тому, кого ты ненавидишь больше всех на свете. Ко мне. Они стояли так близко, что Джисон чувствовал тепло, исходящее от тела Минхо. Чувствовал его запах — чистый, без примесей страха или пота. — Врешь, — прошептал Джисон, но в его голосе не было уверенности. — Ты врешь, чтобы сломать меня. Это ещё один твой метод. — Возможно, — согласился Минхо, и его губы изогнулись в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку, но в ней не было ни капли тепла. — А может, я просто вижу то, что ты так яростно прячешь. Вижу, как ты смотришь на меня, когда думаешь, что я не вижу. Не с ненавистью. С голодом. Таким же животным, как и твой голод к скорости и к смерти. И знаешь что? Это меня бесит. Бесит, что мой проект, моё оружие, может сломаться из-за такой… банальной слабости. Так что да, я буду ломать тебя ещё больше. Буду описывать, как я трахаю её. Буду заставлять тебя слушать каждый стон. Пока тебе не станет так противно от самого себя, что ты либо сбежишь, либо… перестанешь бояться этого. И тогда мы посмотрим, что останется от Хан Джисона. Может, вообще ничего. Он повернулся и ушёл в свою спальню, хлопнув дверью. Джисон остался стоять посреди роскошной гостиной, в свете неоновой вывески отеля, окрашивающей всё в синий цвет. Его трясло. Не от ярости. От страха. Страха, что Минхо прав. Что где-то, в самом тёмном углу его души, прячется не просто ненависть, а что-то уродливое, грязное, неправильное. Влечение. К этому холодному, жестокому, прекрасному монстру. Он подошёл к мини-бару, достал первую попавшуюся бутылку — виски. Открутил крышку и начал пить прямо из горлышка, большими, жгучими глотками. Алкоголь не помогал. Он лишь размывал границы, делая страх более размытым, но не менее острым. Он допил половину бутылки, потом, шатаясь, вышел на балкон. Ночной Дубай сверкал ниже, как огромная, драгоценная ловушка. Жара обволакивала, как одеяло. Он облокотился на перила, глядя вниз, на огни трассы, по которой завтра предстояло гонять. Дверь на балкон открылась. Минхо вышел, держа в руке стакан воды. Он остановился рядом, не глядя на Джисона. — Если ты сейчас спрыгнешь, это будет самым разумным, что ты сделал за всё время, — произнёс он спокойно. — Не дашь, — хрипло ответил Джисон. — Ты же ещё не закончил меня ломать. — Верно. Они стояли молча, плечом к плечу, глядя на огни города. Напряжение между ними было таким плотным, что его можно было порезать ножом. — Я не гей, — снова сказал Джисон, как будто пытаясь убедить не Минхо, а самого себя. — Конечно нет, — согласился Минхо. — Ты просто ненавидишь меня так сильно, что это стало единственным чувством, которое ты способен испытывать. А ненависть — она очень близка к страсти. К одержимости. Так что спи спокойно. Ты просто одержимый. Как и я. Он отпил воды и повернулся, чтобы уйти. — Минхо, — позвал его Джисон, не оборачиваясь. — Что? — Если я… если я всё-таки такой. Если это правда. Ты… что ты сделаешь? Минхо замер в дверном проёме. Его силуэт чётко вырисовывался на фоне освещённой комнаты. — Я буду использовать это, — ответил он после паузы, и его голос прозвучал отстранённо, как будто он говорил о погоде. — Как использую всё остальное. Твою ярость. Твой страх. Твою боль. Это просто ещё один рычаг. Чтобы заставить тебя ехать быстрее. Чтобы заставить тебя выиграть. А потом… потом, когда ты станешь чемпионом, когда ты перестанешь быть полезным… я выброшу тебя. И ты сможешь ненавидеть меня с новыми силами. Или делать с собой что захочешь. Мне будет всё равно. Он ушёл. Джисон остался на балконе один, с пустой бутылкой в руках и с пустотой внутри, которая была страшнее любой ненависти. Потому что в этой пустоте теперь жил страх. Не страх боли или смерти. Страх правды. Правды о самом себе. И эта правда была такой ужасной, что он готов был сжечь себя заживо, лишь бы не признавать её. Но огонь, который мог бы его сжечь, уже горел внутри. И его топливом были слова Минхо. Его холодный взгляд. Его ненависть. И то странное, мучительное, невыносимое влечение, которое Джисон теперь боялся больше, чем отцовского кулака или ломки. Он посмотрел на свои руки, сжимающие перила балкона. Через несколько часов эти руки должны были держать руль на скорости под триста. И он знал, что будет думать только об одном. О том, чтобы заглушить этот внутренний огонь внешним — рёвом мотора, визгом шин, риском смерти. И о том, что где-то рядом, в другой машине, будет ехать человек, который этот огонь разжёг. И который, возможно, горел тем же самым пламенем, но отказывался это признать ещё яростнее, чем он сам. Это была война. Самая грязная и безнадёжная из всех. Война с самим собой. И противником в ней был тот, кто знал все его слабости. Потому что, возможно, они были зеркальным отражением его собственных.