Пока кровь стынет на тахометре

Возвращение к бетону и лжи в большой гостиной Самолёт «Нексус», несущий команду из огненного ада Дубая обратно в прохладные, дымчатые объятия Сеула, был летающим склепом. Воздух внутри был спёртым от молчания, усталости и непроговорённых обвинений. Сынмин сидел, уткнувшись в ноутбук, его пальцы с бешеной скоростью стучали по клавишам, будто он пытался пересчитать каждый потраченный впустую доллар на ремонт машины №01. Чонин дремал, но его лицо было напряжённым даже во сне. Бан Чан методично разминал шею, его взгляд был устремлён в одну точку на стене, полный профессионального разочарования. Феликс, сидевший чуть поодаль, нервно перебирал что-то в телефоне, время от времени бросая тревожные взгляды на двух главных действующих лиц этой драмы. Минхо и Джисон сидели по разные стороны салона, разделённые проходом, но пропасть между ними была шириной с Гран-Каньон. Минхо смотрел в иллюминатор на проплывающие внизу облака, его профиль был вырезан из гранита. Он ни разу не взглянул в сторону Джисона с момента их взрывоопасной стычки в паддоке. Но его молчание было громче крика. Оно висело в воздухе тяжёлым, ядовитым туманом. Джисон же, закутанный в чужой тёмный худи, с заново перевязанными рёбрами и свежим пластырем на переносице, делал вид, что спит. Но под полуприкрытыми веками его глаза, лихорадочно блестящие, были прикованы к затылку Минхо. Он изучал каждый волосок, каждую линию шеи, напряжённые мышцы плеч под тонкой тканью футболки. Он мысленно проводил по ним пальцами, представляя, как они вздрагивают от прикосновения. И тут же, с внутренней яростью, гасил эту мысль, заменяя её на образ разбитой машины. На звук рвущегося карбона. На слова: «Я ненавижу тебя больше, чем всё на свете». Это была его мантра. Его якорь в шторме собственного безумия. *** Сеул встретил их осенним дождём и знакомым смогом. Ангар «Нексус», сверкающий и стерильный, казался чужим после песков и хаоса Дубая. И Хван Хёнджин уже ждал их там. Он не сидел в своём кабинете. Он стоял посреди главного зала, прислонившись к стойке с инструментами, в своём безупречном тёмно-сером костюме, и его присутствие ощущалось, как падение атмосферного давления перед ураганом. Команда замерла на входе. — Сынмин, Чонин, Бан Чан, — кивнул Хёнджин, его голос был ровным, деловым. — Отчёты на мейл к утру. Отдыхайте. Вы сделали всё, что могли в той ситуации. — Его взгляд, холодный и всевидящий, скользнул по Минхо и остановился на Джисоне. — Вы двое. Мой кабинет. Сейчас. Кабинет Хёнджина был воплощением контролируемой мощности. Панорамное окно во всю стену с видом на город, минималистичная мебель из тёмного дерева и стали, ни одной лишней бумажки. Он прошёл за свой стол, но не сел. Облокотился на него ладонями. — Дубай, — произнёс он, и это было не слово, а приговор. — Третье место. Хорошо. Уничтожение флагманского болида команды. Плохо. Очень плохо. Общественный скандал с наследником Аль-Саида. Катастрофически. Объясните. Сначала ты, Минхо. Твоё решение посадить его в свою машину. Минхо стоял по стойке «смирно», но его поза была не подчинённой, а защитной. Холодный щит. — Его машину саботировали. У нас не было времени на разборки. Машина №01 была единственным шансом на очки. Риск был рассчитан. — Риск? — Хёнджин поднял одну бровь. — Ты отдал Ferrarri гонщику, который привык ездить на раздолбанном «Запорожце». И ожидал, что он не разобьёт её? Это не расчёт, Минхо. Это авантюра. На которую ты не имел права без моего согласия. — В условиях цейтнота… — начал Минхо, но Хёнджин резким жестом прервал его. — В условиях цейтнота ты должен был думать головой, а не… чем ты там думал. — Он перевёл взгляд на Джисона. — А ты. Хан Джисон. Твоя гонка была смесью гениальности и животного идиотизма. Ты выбил конкурента. Жестоко, грязно, но эффективно. И ты же почти угробил машину, на которой ехал. Что это было? Желание победить? Или просто неуправляемая ярость? Джисон, стоя чуть сзади Минхо, смотрел не на Хёнджина, а в спину Минхо. Он видел, как напряглись его лопатки под тканью рубашки. — И то, и другое, — хрипло ответил он. — Вы же хотели оружие? Вот он я. Стреляю. Иногда по своим. — «По своим»? — Хёнджин медленно выпрямился. — Машина №01 — это не «свои». Это актив. Дорогой актив. Ты своим манёвром не просто нанёс материальный ущерб. Ты поставил под угрозу репутацию всей команды. Ты думаешь, принц Карим просто так отстанет? У него долгая память и длинные руки. — Пусть попробует дотянуться, — пробормотал Джисон, и в его голосе зазвучала знакомая, уличная угроза. — Он не будет «дотягиваться» в твоём понимании, — холодно парировал Хёнджин. — Он ударит через контракты, через спонсоров, через FIA. Он может устроить так, что тебя отстранят от гонок. Навсегда. И тогда весь мой… наш эксперимент окажется напрасным. В комнате повисла тяжёлая пауза. Хёнджин прошёлся за своим столом, сел в кресло и сложил пальцы домиком. — Поэтому слушайте внимательно. У нас есть две недели до следующего этапа. В Японии, на Сузуке. Сложнейшая трасса. Техничная, требующая не грубой силы, а филигранной точности. И вы двое… вы поедете туда не как пилот и его проблемный напарник. Вы поедете как команда. В прямом смысле. Минхо медленно повернул голову. — Что вы имеете в виду? — Я имею в виду, что с сегодняшнего дня вы живёте вместе. Тренируетесь вместе. Едите вместе. Дышите, блять, вместе. — Хёнджин ударил кулаком по столу, и звук был резким, как выстрел. — Вы должны научиться если не доверять друг другу, то хотя бы предугадывать действия друг друга на уровне рефлексов. Потому что следующая гонка — командный зачёт. И ваши личные счёты, ваши… взаимные комплексы, — его взгляд пронзил их обоих, — должны остаться за пределами трассы. Или я разорву контракт с Джисоном, а тебя, Минхо, отправлю в младшую лигу отрабатывать стоимость разбитой машины до конца карьеры. Всё понятно? Это был ультиматум. Жёсткий, беспощадный и блестящий в своей жестокости. Он связывал их ещё крепче, вынуждая к близости, которая для них была хуже пытки. — Понятно, — сквозь зубы сказал Минхо. Джисон лишь кивнул, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный комок. Жить с Минхо снова? После всего? После его слов, после его ненависти, после того, как он сам почти признался в… — Хорошо, — Хёнджин откинулся в кресле, его гнев как будто испарился, сменившись ледяной деловитостью. — Теперь идите. Ваш новый… режим начинается завтра. Сегодня можете привести дела в порядок. Минхо, Феликс подготовил для вас дом. Не твою башню. Что-то более… уединённое. Где вас никто не найдёт. И не потревожит. — В его последних словах прозвучала многозначительная угроза. Они вышли из кабинета в гулкую тишину пустого ангара. Дождь стучал по стеклянной крыше. Минхо, не глядя на Джисона, направился к выходу. — Эй, — окликнул его Джисон, его голос отдавался эхом. — Этот дом… это твоя идея? Ещё одна клетка? Минхо остановился, но не обернулся. — Нет. Это приговор. Для нас обоих. Собирай свои вещи. За тобой заедут в восемь. *** Дом оказался современным, минималистичным бунгало в закрытом посёлке в горах, в часе езды от Сеула. Его окружал высокий забор, а внутри царила та же стерильная, дорогая пустота, что и в квартире Минхо, только с видом на хвойный лес вместо небоскрёбов. Здесь было две спальни, но одна гостиная, одна кухня и один, чёртов, душ. Первые сутки прошли в ледяном молчании. Они перемещались по дому, как призраки, избегая даже случайных прикосновений. Минхо целыми днями был либо в подвале, где Феликс оборудовал импровизированный спортзал и симулятор, либо говорил по телефону в своей комнате за закрытой дверью. Джисон слонялся по дому, как зверь в клетке, разглядывая безупречные, бездушные интерьеры. Он пытался тренироваться, но боль в рёбрах и ядовитая атмосфера сводили все усилия на нет. На второй день Минхо вышел на кухню, когда Джисон пытался что-то приготовить из странно чистых, органических продуктах, заказанных Феликсом. — Ты готовишь, как последнее ничтожество, — констатировал Минхо, наливая себе воды. — Спасибо, шеф, — огрызнулся Джисон, бросая в раковину подгоревшую яичницу. — Может, ты покажешь, как это делают настоящие люди? — Настоящие люди нанимают повара. Но мы здесь не для комфорта. — Минхо взял с полки пачку овсянки и начал готовить её с механической точностью, без единого лишнего движения. — Завтра начинаем совместные тренировки. В шесть утра. Не опаздываешь. — А что будем делать? Вязать вместе? Или ты будешь рассказывать мне, как трахаешь свою подружку, чтобы я лучше чувствовал машину? — ядовито спросил Джисон, прислонившись к стойке. Минхо замер на секунду, потом медленно повернулся. В его руке был мерный стакан с водой. — Нет, — сказал он тихо. — Мы будем учиться разговаривать. Без криков. Без оскорблений. Как взрослые люди, от которых зависит не только их собственная жалкая жизнь. — Ой, как трогательно. Курс парного психотерапевта. — Курс выживания, — поправил Минхо. — Потому что если мы не найдём способ… сосуществовать, Хёнджин сдержит слово. И ты вернёшься в свою трущобу. А я… — он запнулся, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на страх, — я потеряю всё, к чему шёл. И допустил это из-за тебя. Он сказал «из-за тебя» не с обвинением, а с горьким, почти недоумённым признанием. Как будто только сейчас осознал всю глубину ямы, в которую прыгнул. — Значит, будем играть в хороших мальчиков, — усмехнулся Джисон, но усмешка вышла кривой. — Ладно. Начнём завтра. А сегодня… сегодня я, наверное, пойду и выбью все стёкла в этой идеальной стеклянной коробке. Для разрядки. — Не смей, — голос Минхо стал опасным. — Это частная собственность. И ты уже нанёс достаточно ущерба. — Частная собственность, — передразнил его Джисон. — Всё, что тебя волнует. Вещи. Статус. Репутация. А люди? Они для тебя тоже просто вещи? Я — вещь? Чоа — вещь? Минхо резко поставил стакан на столешницу, вода расплескалась. — Не трогай её. Ты не имеешь права говорить о ней. — Почему? Потому что она нормальная? Потому что она не напоминает тебе о том, какой ты на самом деле? Холодный, пустой… — Заткнись! — Минхо шагнул вперёд, и теперь они снова стояли близко, дыхание смешивалось. — Ты ничего не знаешь! Ни о ней, ни обо мне! Ты просто грязное пятно на моей жизни, которое никак не отчистить! — Так отчисти! — выкрикнул Джисон, и его голос сорвался. — Выбрось меня! Сделай это! Почему ты не делаешь?! Почему ты терпишь меня здесь, в своём священном пространстве? Потому что Хёнджин приказал? Или потому что… потому что тебе нравится эта боль? Нравится, что кто-то может довести тебя до такого? До потери контроля? Он видел, как зрачки Минхо расширились. Видел, как скула дрогнула. Видел, как его рука непроизвольно сжалась в кулак. И Джисон подставился. Не физически. Душевно. Он жаждал удара. Жаждал подтверждения, что он может ранить этого человека так же глубоко, как тот ранит его. Но удар не последовал. Минхо просто стоял, дыша часто и поверхностно, и смотрел на него. И в его взгляде было не только бешенство. Было отчаяние. Такое же, как у Джисона. Отчаяние пойманного зверя, который не понимает, почему не может убить того, кто стоит перед ним. — Потому что… — начал он и замолчал. Потом, обретя контроль, закончил шёпотом: — Потому что ты — моя ошибка. И я должен её исправить. Или уничтожить вместе с собой. Но пока… пока я выбираю первое. Не радуйся. Это не для тебя. Это для меня. Он развернулся и ушёл, оставив Джисона одного на кухне с запахом гари и несказанных слов. Джисон опустился на стул и уронил голову на руки. Его трясло. От злости. От недоумения. От этого странного, невыносимого чувства, что они оба застряли в одном кошмаре. И единственный способ выжить — это сделать кошмар ещё страшнее. Или… найти в нём какой-то свой, извращённый смысл. Он поднял голову и увидел на идеально чистой столешнице капли воды, расплескавшиеся из стакана Минхо. Он протянул палец, коснулся одной капли. Она была холодной. Как всё, что окружало Минхо. Но она была реальной. Как и боль в его рёбрах. Как и эта безумная, пожирающая ненависть, которая была единственным, что согревало его в этом ледяном доме. *** Совместные тренировки стали новой формой пытки. Бан Чан, исполняя указания Хёнджина, придумывал упражнения, заставляющие их работать в паре. Синхронные отжимания, где они должны были чувствовать ритм друг друга. Упражнения с медицинским мячом, который нужно было бросать с силой, но точно в руки партнёра. И симулятор. Всегда симулятор. Теперь они ездили виртуальные круги не просто рядом, а в связке. Минхо впереди, Джисон — на расстоянии в полсекунды, повторяя его траекторию с идеальной точностью. Потом — наоборот. Это было невыносимо. Видеть перед собой на экране машину Минхо, копировать каждый его поворот, каждое торможение. Чувствовать его стиль, его расчёт, его холодную гениальность, проникающую в его собственное, хаотичное сознание. — Ты тормозишь на три метра позже, — голос Минхо в наушнике был лишён эмоций, как компьютер. — Но входишь грубо. Сгладь движение. — А ты входишь, как будто боишься запачкать машину, — огрызался Джисон. — Добавь агрессии. — Агрессия не нужна. Нужна эффективность. Повторяй. Или мы просидим здесь до ночи. И они сидели. Часами. Пока мышцы не немели, а глаза не слезились от напряжения. Но что-то начало происходить. На уровне мышечной памяти. Джисон начал предугадывать, когда Минхо сбросит газ. Минхо, в свою очередь, начал инстинктивно оставлять чуть больше места, когда видел, что Джисон на экране делает свой характерный, рискованный манёвр. Однажды вечером, после особенно изматывающей сессии, они сидели на полу в подвале, прислонившись к стене, и пили воду. Тишина была не враждебной, а усталой. — Завтра, — сказал Минхо, не глядя на него, — мы поедем на реальную трассу. Ту самую, где мы встретились. Ночью. Будем отрабатывать смену пилотов в темноте. Джисон кивнул. Старая трасса. Место, где всё началось. Где он подрезал его и втянул в этот водоворот. — Боишься, что я снова тебя подрежу? — спросил он, и в голосе прозвучала слабая попытка шутки. — Боюсь, что ты разобьёшься насмерть, — ответил Минхо серьёзно. — И мне придётся объяснять это Хёнджину. И из-за неё. «Её». Чоа. Она снова возникла между ними, как призрак. — Как она? — спросил Джисон, стараясь звучать безразлично. — Не твоё дело. — Просто спрашиваю. Девушка моего… напарника. Это же нормально — интересоваться. Минхо повернул голову и посмотрел на него. Его лицо в тусклом свете неоновой лампы симулятора было похоже на маску. — Она в порядке. Скучает. Спрашивает, когда я вернусь. — Он помолчал. — Я сказал, что не скоро. — Почему? — Потому что я здесь. С тобой. — Минхо произнёс это так, будто констатировал погоду. — И это требует всего моего внимания. Всех моих сил. Даже моих… мыслей. Последние слова он произнёс тише, как будто не хотел, чтобы они были произнесены вслух. Джисон почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. — Жаль, что я отрываю тебя от… приятного времяпрепровождения. — Не жалей, — резко сказал Минхо, поднимаясь. — Я не жалею. Это работа. И я её сделаю. Всё. На сегодня хватит. Иди спать. Завтра в четыре утра выезд. Он поднялся по лестнице, оставив Джисона сидеть в полумраке. Джисон смотрел на его удаляющуюся спину и думал о том, что Минхо сказал «я не жалею». Но в его голосе не было уверенности. Было что-то другое. Что-то, что звучало как… признание поражения. Или начало капитуляции. Не перед Джисоном. Перед тем, что происходило между ними. Перед этой странной, болезненной связью, которая крепла с каждым днём совместного заточения, с каждым часом вынужденной близости. И Джисон понимал, что он тоже не жалеет. Потому что этот холодный, жестокий, ненавистный дом в горах, эти изматывающие тренировки, этот вечный привкус боли и гнева во рту — это было самое живое, самое настоящее, что случалось с ним за всю его жизнь. И единственным, кто разделял с ним эту реальность, был Ли Минхо. Его тюремщик. Его мучитель. Его единственный свидетель. Он погасил свет и пошёл наверх, в свою комнату. Проходя мимо закрытой двери Минхо, он на секунду замер. Из-за двери не доносилось ни звука. Но Джисон знал, что он там. И что он не спит. И что он, возможно, так же, как и он, слушает тишину этого проклятого дома и думает о том, как они оба оказались в этой ловушке. И о том, есть ли из неё выход. Или они обречены запереться в ней навсегда, питаясь только своей взаимной ненавистью и тем странным, невыносимым влечением, которое они оба так яростно отрицали, но которое с каждым днем становилось всё очевиднее, как шрам, проступающий сквозь кожу.