Пока кровь стынет на тахометре

Заброшка, шёпот сквозь пленку и правда на кончике лезвия Выход за пределы дома-крепости был оговорён строгими правилами. Только вместе. Только на тренировки или официальные мероприятия. Но однажды вечером у Джисона закончились сигареты. Мучительная, нервная привычка, от которой он не мог избавиться даже под страхом смерти от Минхо. Ломка от никотина смешивалась с общей внутренней дрожью, делая его невыносимым. — Схожу в магазин, — заявил он, надевая куртку. — В посёлке есть круглосуточный. — Никуда ты не пойдёшь, — не отрываясь от планшета с данными телеметрии, сказал Минхо. Они сидели в гостиной. — Феликс завезёт всё необходимое завтра утром. — Завтра утром я сойду с ума и спалю эту стеклянную помойку, — огрызнулся Джисон. — Это десять минут туда и обратно. Что, принц Карим под каждым кустом сидит? Минхо поднял глаза. В них мелькнуло что-то похожее на беспокойство, но он тут же подавил его. — Ты недооцениваешь его. И переоцениваешь свою способность не навлечь на себя проблемы. — Ой, да ладно тебе, мамочка, — Джисон язвительно ухмыльнулся. — Я же обещаю не подраться и не влюбиться в кого-нибудь по дороге. Только сигареты. Минхо смерил его долгим, тяжёлым взглядом. Потом, со вздохом, кивнул. — Десять минут. Если ты задержишься дольше, я выйду искать. И будет неприятно. — Как всегда, — бросил Джисон через плечо, уже выходя в прихожую. Сердце почему-то билось чаще. Не от предвкушения сигарет. От глупого, детского удовольствия, что он смог настоять на своём. Что Минхо уступил. Вечер был холодным и туманным. Фонари в закрытом посёлке освещали дорогу тусклыми оранжевыми кругами. Магазин был в пяти минутах ходьбы. Джисон шёл, засунув руки в карманы, вдыхая сырой воздух и наслаждаясь иллюзией свободы. Он даже не думал о возможной опасности. Мысли его были заняты другим — вспышкой в глазах Минхо, когда он согласился. Было ли это раздражение? Или что-то ещё? Он не заметил чёрный фургон без опознавательных знаков, притулившийся в тени между двумя особняками. Не услышал бесшумных шагов сзади. Первый удар пришёлся по почкам — тупой, болезненный, выводящий из строя. Он ахнул, пытаясь развернуться, но второй удар — уже по голове, чем-то мягким, но тяжёлым, — отправил мир в тёмно-красный туман. Последнее, что он успел подумать, прежде чем сознание уплыло: «Чёрт, Минхо будет так зол…» *** Сознание вернулось к нему фрагментами. Резкий запах плесени, сырости и машинного масла. Холод металла, впивающийся в запястья. Глухой гул где-то наверху — возможно, шоссе. Он открыл глаза. Всё плыло. Голова раскалывалась. Он был привязан к тяжёлому металлическому стулу посередине большого, полуразрушенного помещения. Бывший гараж или склад. Высокие окна без стёкол, через которые лился тусклый лунный свет. Перед ним, расставив ноги, стояли трое. Двое — крупные, безликие громилы в чёрном. А между ними… Принц Карим Аль-Саид. Он был одет не в гоночный комбез, а в безупречный, светлый костюм, который кричаще контрастировал с окружающим убожеством. В руках он вертел тяжёлый, полированный гаечный ключ. — Проснулся, наконец, — сказал он, и его голос, обычно полный пафоса, сейчас звучал тихо, почти ласково, что было в тысячу раз страшнее. — Мы волновались. Думали, слишком сильно ударили. Хотя для такого крепкого парня, как ты… Джисон попытался пошевелить руками. Верёвки впивались в кожу. Он глубоко вдохнул, стараясь прочистить сознание. — Ваше высочество, — хрипло произнёс он. — Не ожидал личного визита. Особенно в такой… аутентичной обстановке. Заброшки — это новый тренд в королевских семьях? Карим улыбнулся, сверкнув зубами. Улыбка не добралась до глаз. — Мне нравится твой юмор. Дикарь с чувством самоиронии. Редкость. Жаль, что чувство это тебя же и погубит. — О, погубит? А я думал, вы просто пригласили на чай. Правда, сервировка хромает, и стулья неудобные. Вы бы пожаловались в книгу отзывов. Один из громил сделал шаг вперёд, но Карим жестом остановил его. — Пусть шутит. У него осталось не так много времени для шуток. — Он подошёл ближе, поставив кончик ключа под подбородок Джисона, заставляя того поднять голову. — Ты знаешь, сколько стоит моя машина? Нет, ты не знаешь. Ты знаешь только цены на свой дрянной наркотик. Но это не главное. Ты знаешь, какому унижению я подвергся? Весь мир видел, как какой-то уличный мусор выкинул меня с трассы. Это оскорбление. Не только мне. Моей семье. Моей стране. — Ох, — с преувеличенным сочувствием протянул Джисон. — Бедный принц. Весь мир видел. А что видел мир? Что ты полез в драку и получил по зубам. По-моему, это хороший урок смирения. Бесплатный. Ключ вдавился сильнее, впиваясь в горло. — Твоя наглость безгранична. И твоя глупость тоже. Ты думаешь, Ли Минхо придёт тебя спасать? Он, возможно, даже вздохнёт с облегчением, избавившись от обузы. — Вполне возможно, — согласился Джисон, стараясь говорить, несмотря на давление. — Но он будет зол, что вы сделали это без его разрешения. Я ведь его… собственность. Он это очень не любит. — Собственность? — Карим рассмеялся. — Ты его грязный секрет. Его позор. И я сделаю ему одолжение, избавив от тебя. Но сначала… сначала я хочу насладиться. Он отнял ключ и отошёл, кивнув одному из громил. Тот подошёл и без лишних церемоний ударил Джисона кулаком в живот. Воздух с силой вырвался из лёгких. Боль, острая и знакомая, разлилась по всему телу, встретившись с ноющей болью в рёбрах. — Ого, — выдавил Джисон, когда смог дышать. — Классика. А что, оригинальности совсем нет? Может, хотя бы в лицо? А то синяки от папы уже зажили, скучно. Его ударили в лицо. Пощёчина, а затем удар костяшками. Губа разбилась снова, во рту заблестела кровь. — Как насчёт… пары шуток про нефть? — продолжал он, сплёвывая кровь на грязный бетонный пол. — Или про твою сестру? Говорят, она красавица. Тоже любит быстрые машины? Или быстрых парней? Это было уже слишком. Карим взбеленился. Он сам подошёл и начал бить ключом. Не по голове — он не хотел убивать его сразу. По плечам, по рукам, по уже повреждённым рёбрам. Каждый удар отдавался глухим стуком и новой волной огненной боли. Джисон скрипел зубами, чтобы не закричать. Он концентрировался на боли, делая её своим союзником. Каждый удар доказывал ему, что он всё ещё жив. Что он может терпеть. Что он сильнее. — Молчишь? — тяжко дыша, спросил Карим, отступая. — Уже не так смешно? — Просто… собираюсь с мыслями, — прохрипел Джисон. Его голова гудела, в ушах звенело. — Думаю… твой отец, эмир… он знает, что его сынок играет в гангстера в заброшенном гараже? Он бы одобрил? Или отобрал бы твой… ключик? Карим замер. Его лицо исказила чистая, неподдельная ярость. Он понял, что не может сломать Джисона физически. Не так быстро. И это бесило его ещё больше. — Снимите с него куртку, — приказал он своим людям. Громилы грубо стащили с Джисона куртку и футболку, обнажив торс, покрытый старыми и новыми синяками, шрамами и жёстким корсетом на рёбрах. Карим с интересом осмотрел это полотно боли. — Боже, — прошептал он с отвращением и каким-то большим восхищением. — Ты настоящая карта страданий. И Минхо… он всё это видит? Он трогает это? — В его голосе прозвучало что-то непристойное, намёк, от которого у Джисона похолодело внутри. — Он… ставит на меня диагнозы, — хрипло пошутил Джисон, но шутка не удалась. Мысль о том, что Карим может увидеть в его отношениях с Минхо что-то извращённое, была невыносимой. Потому что это было правдой. И эта правда принадлежала только им двоим. Её нельзя было осквернять чужими, грязными домыслами. — Диагнозы, — повторил Карим, проводя холодным ключом по синякам на животе Джисона. — Интересно. А каков диагноз у того, кто держит у себя такого… питомца? Мазохизм? Или что-то более экзотическое? Джисон не ответил. Он смотрел в темноту за окном, пытаясь отключиться. Но Карим не дал ему. — Знаешь, я провёл небольшое расследование, — продолжал принц, похабно ухмыляясь. — Твоя мамочка-алкоголичка. Твой папочка-неудачник. И твой благодетель, Ли Минхо. Холодный, идеальный, неприступный. И его… увлечение тобой. Это ведь не просто спортивный интерес, да? Он смотрит на тебя не так, как смотрит на других. Даже на свою милашку Чоа. Я видел записи с камер в паддоках. Как он тебя трогает, когда помогает вылезти из машины. Как смотрит, когда ты не видишь. В его глазах… голод. Грязный, животный голод. Такой же, как у тебя, когда ты смотришь на него. Вы пара, конечно. Больная, уродливая пара. «Заткнись, заткнись, заткнись», — застучало в висках у Джисона. Но он не произнёс этого вслух. Он засмеялся. Коротко, хрипло, с кровью на губах. — Ох, ваше высочество, вы романтик. Прямо как в дешёвых сериалах. А на самом деле… он просто хочет, чтобы я выигрывал гонки. А я просто хочу, чтобы он сдох. Всё просто. Никакой романтики. Только бизнес и ненависть. — Ненависть, — Карим кивнул, как будто что-то понял. — Да, ненависть. Она ведь тоже может быть страстью. Очень жаркой. Особенно когда её подавляют. — Он наклонился так близко, что Джисон почувствовал его дорогой парфюм. — Я могу убить тебя сейчас. Или… я могу оставить тебя в живых. Но тогда я расскажу всем. Всем в паддоке, всем в прессе. О том, что Ли Минхо, икона, трахает своего грязного, сломанного пилотика. Как ты думаешь, что будет с его карьерой? С его репутацией? С его семьёй? Он станет посмешищем. И всё из-за тебя. Страх, холодный и липкий, охватил Джисона. Не за себя. За Минхо. Он представлял эти заголовки. Эти взгляды. Этот вечный, ядовитый шёпот. Минхо, с его гордостью, с его идеальным миром… он не переживёт этого. Он сломается. Или сожжёт всё дотла, включая самого Джисона. — Ври больше, — выдохнул он, но в голосе не было прежней уверенности. — Никто не поверит. — Поверят, — уверенно сказал Карим. — У меня есть фотографии. Видео. Специально подобранные ракурсы. Контекст. Я превращу вашу больную связь в главный скандал сезона. И тогда даже Хёнджин не спасёт вас. Он выбросит вас обоих, как мусор. Выбор за тобой, Джисон. Ты умрёшь тихо здесь. Или погубишь его на весь мир. Он отступил, давая словам проникнуть внутрь. Джисон сидел, привязанный к стулу, и смотрел в пол. Мысли метались, как пойманные птицы. Он ненавидел Минхо. Он желал ему зла. Но такого… такого унижения, такой публичной казни… Нет. Этого он не хотел. Потому что Минхо был его. Его врагом. Его мучителем. Его… чем-то ещё. И уничтожить его имел право только он сам. Он поднял голову и посмотрел Кариму прямо в глаза. — Ладно, — сказал он, и его голос был удивительно спокоен. — Убей меня. Быстрее, мудак. Потому что если ты этого не сделаешь… если я выживу… я найду тебя. И не просто выбью из гонки. Я вырежу твою жалкую жизнь по кусочкам. Начну с твоей репутации. Потом перейду к твоим деньгам. А в конце… в конце я позвоню твоему отцу и расскажу, где и как я нашёл его мальчика. В луже его же крови и дерьма. Выбор за тобой, ваше высочество. Он сказал это с такой ледяной, безупречной яростью, что даже громилы невольно отступили на шаг. Карим побледнел. Он ожидал страха, мольбы, торга. Но не этой… почти минховской холодной угрозы. — Ты… ты сумасшедший, — прошипел он. — Да, — согласился Джисон, и его губы растянулись в окровавленную, дикую улыбку. — И ты сам привёл меня в свой дом. Ошибка, принц. Большая ошибка. Внезапно снаружи, вдалеке, послышался звук — нарастающий рёв двигателя, не грузовика, а чего-то более мощного, низкого. И затем — оглушительный удар, треск ломающегося дерева и металла. Громадные ворота гаража, ведущие на улицу, с грохотом рухнули внутрь, и в проёме, в облаке пыли и лунного света, возникла чёрная, стремительная тень. Это был не внедорожник. Это был гоночный прототип «Нексус», дорожная версия, с рёвом работающего двигателя и фарами, режущими темноту, как бритвы. Машина резко замерла, и из неё, не дожидаясь полной остановки, выпрыгнула фигура. Ли Минхо. В чёрной кожаной куртке, с лицом, искажённым такой яростью, что он был похож не на человека, а на духа возмездия. В его руке был не пистолет, а тяжёлая монтировка, которую он, видимо, подобрал по дороге. Его глаза, метнувшись по помещению, нашли Джисона, привязанного к стулу, обнажённого по пояс, в крови и синяках. И в этих глазах что-то надломилось. Что-то окончательно и бесповоротно. — Аль-Саид, — произнёс Минхо, и его голос был тихим, но он прозвучал громче любого крика. — Ты мёртв. Он даже не посмотрел на громил. Он просто пошёл вперёд, как танк. Первый из охранников бросился на него. Минхо, не сбавляя шага, размахнулся монтировкой и ударил его по колену. Раздался отвратительный хруст, и человек с воплем рухнул. Второй выхватил нож, но Минхо был уже рядом. Он парировал удар монтировкой, выбил нож, а затем ударил тому в солнечное сплетение, а потом — рукоятью в висок. Второй громила замертво рухнул на пол. Карим отступал к дальнему углу, его лицо было маской паники. Он что-то кричал, возможно, угрозы, возможно, мольбы, но Минхо не слушал. Его взгляд был прикован к Джисону. Он подошёл к стулу, его руки, обычно такие точные, дрожали, когда он начал разрывать верёвки. — Идиот, — прошептал он, и в этом слове не было злобы. Была боль. Настоящая, человеческая боль. — Я же сказал… десять минут. — Опоздал, — с трудом выдавил Джисон, чувствуя, как верёвки ослабевают. — Нарушил… режим. — Завались. Минхо разорвал последнюю верёвку, и Джисон, ослабленный, начал сползать со стула. Минхо поймал его, прижал к себе, игнорируя кровь и грязь, перепачкавшие его куртку. Он держал его так, как будто боялся, что тот рассыплется. — Ты… — Джисон попытался что-то сказать, но слова застряли в горле. Он чувствовал тепло Минхо, слышал его бешеное сердцебиение. — Потом, — отрезал Минхо. — Сначала с ним. Он посадил Джисона на пол, прислонив к стене, и повернулся к Кариму. Тот, видя, что его люди обездвижены, а пути к отступлению отрезаны, попытался сохранить остатки достоинства. — Минхо, это… это недоразумение. Мы просто поговорили… — Ты прикоснулся к тому, что моё, — сказал Минхо, подходя. Его голос был ледяным, но в нём кипела лава. — Ты бил его. Ты говорил с ним. Ты смел думать о нём. За это нет прощения. — Я могу… я могу всё уладить! — завопил Карим. — Деньги! Контракты! Я всё забуду! — А я — нет. Минхо замахнулся монтировкой. Но в этот момент Джисон, собрав последние силы, крикнул: — Минхо! Нет! Минхо замер, монтировка застыла в воздухе. Он обернулся, его взгляд был безумен. — Почему? Он должен заплатить. — Он… хотел рассказать всем, — с трудом выговорил Джисон, глядя прямо на него. — Про нас. Про… то, что между нами. Сделать из этого шоу. Минхо побледнел. Даже сквозь ярость это пробилось. Страх. Тот самый, о котором говорил Карим. — И что? — спросил он, но в голосе уже не было прежней уверенности. — И… я не хочу, чтобы он стал причиной, — Джисон выдохнул. — Твоей гибели. Или моего позора. Это… наше. Только наше. Ненависть или… что там ещё. Его грязные руки не должны к этому прикасаться. Они смотрели друг на друга через запылённое пространство гаража. И в этот момент что-то щёлкнуло. Что-то изменилось. Карим, видя их незащищённость, рванулся к выпавшему ножу своего охранника. Но Минхо, не отрывая взгляда от Джисона, двинулся с такой скоростью, что был лишь размытым пятном. Он поймал руку Карима, выкрутил её, и принц с визгом упал на колени. — Ты прав, — тихо сказал Минхо, глядя поверх головы Карима на Джисона. — Он не достоин. Но он должен помнить. Он наклонился к уху Карима и что-то прошептал. Всего несколько слов. Но принц задрожал, как в лихорадке, его глаза округлились от ужаса. — Понял? — громко спросил Минхо. — Д-да, — прохрипел Карим. — Тогда исчезни. И если я ещё раз увижу тебя, услышу о тебе или заподозрю, что ты дышишь в нашу сторону, я выполню каждое сказанное слово. И начну не с тебя. Начну с того, что для тебя дороже всего. Теперь убирайся. Он отпустил его. Карим, не оглядываясь, выполз из гаража, спотыкаясь и падая, и скрылся в ночи. Минхо выбросил монтировку, и звук металла, ударившегося о бетон, прозвучал гулко. Он подошёл к Джисону, снова присел перед ним. — Можешь идти? — Не уверен, — честно признался Джисон. Всё тело горело. Минхо кивнул, снял с себя куртку и накинул её на окровавленные плечи Джисона. Потом подхватил его на руки, как ребёнка. — Эй! — взвыл Джисон от неожиданности и боли. — Я же не… — Молчи, — приказал Минхо, но в его голосе не было привычной резкости. Была усталость. И что-то ещё. Что-то, от чего сердце Джисона бешено заколотилось. — Я отнесу тебя к машине. А потом… потом мы поговорим. Обо всём. Он понёс его к прототипу, осторожно усадил на пассажирское сиденье, пристегнул. Потом сел за руль, завёл двигатель. Машина, рыча, выехала из разрушенного гаража и рванула в ночь. В салоне пахло кожей, бензином и кровью. Джисон сидел, прижавшись головой к стеклу, и смотрел на профиль Минхо, освещённый приборной панелью. Тот был сосредоточен на дороге, но его рука, лежащая на рычаге коробки передач, время от времени сжималась в кулак. — Как ты… нашёл? — тихо спросил Джисон. — У тебя в кармане куртки был маячок, — коротко ответил Минхо. — На всякий случай. Я видел, как ты вышел из магазина и как тебя затянули в фургон. Дальше был вопрос скорости. — Ты… на гоночной машине приехал. По городу. — Да. — Нарушил кучу правил. — Да. — Хёнджин тебя убьёт. — Позже. Они умолкли. Напряжение в машине было густым, живым. Это было не враждебное напряжение. Это было что-то новое. Что-то опасное и неизведанное. — Он сказал… — начал Джисон и замолчал. — Я знаю, что он сказал, — перебил Минхо, и его голос был напряжённым. — И он прав. Отчасти. Джисон перестал дышать. — Что… что ты имеешь в виду? Минхо резко свернул на пустынную смотровую площадку над городом, заглушил двигатель и повернулся к нему. В темноте салона его глаза горели, как угли. — Я имею в виду, что то, что между нами — это не просто ненависть. И ты это знаешь. И я это знаю. И это… это болезнь. Хуже любой зависимости. Потому что с зависимостью можно завязать. А от этого… — он провёл рукой по своему лицу, и это был жест беспомощности, который Джисон никогда от него не видел. — От этого нет лекарства. Потому что лекарство — это другой человек. Тот, кто вызывает эту болезнь. Джисон сидел, не двигаясь, и слушал. Его мир сузился до этого салона, до этого голоса, до этих слов. — Так что же это? — прошептал он. — Безумие, — ответил Минхо. — Чистое, концентрированное безумие. И единственный способ с ним жить — это принять его. Или уничтожить друг друга. И я… — он замолчал, как будто слова давались ему с огромным трудом, — …я, кажется, не готов к уничтожению. Даже после всего, что ты натворил. Даже после того, как ты разбил мою машину. Даже после того, как ты влез под кожу и поселился там, как червь. Я не могу тебя вытащить. Потому что без тебя… там будет пустота. А я ненавижу пустоту ещё больше, чем ненавижу тебя. Он сказал это. Признался. Не в любви. В одержимости. В болезни. В том, что они оба так долго отрицали. И это было страшнее, искреннее и правдивее любых слов о чувствах. Джисон смотрел на него, и внутри всё перевернулось. Страх, ярость, ненависть — всё смешалось в один клубок, и из этого клубка стало прорастать что-то новое. Нежность? Нет. Слишком слабое слово. Признание. Признание того, что они оба — два поломанных механизма, которые, столкнувшись, создали новый, уродливый, но работающий агрегат. И этот агрегат двигался вперёд только на одном топливе — на их взаимном безумии. — Я тоже ненавижу пустоту, — наконец сказал Джисон, и его голос дрогнул. — И я ненавижу тебя. Но… ты мой якорь. В этом хаосе. Даже если этот якорь — цепь на шее. Минхо медленно кивнул. Потом его рука потянулась через разделяющее их пространство. Не для удара. Он коснулся окровавленной щеки Джисона, провёл большим пальцем по разбитой губе. Прикосновение было неожиданно нежным. — Тогда держись крепче, — прошептал он. — Потому что эта цепь никуда не денется. И я не позволю тебе её сорвать. Никому. Даже тебе самому. Понял? Джисон закрыл глаза, ощущая тепло его пальцев на своей холодной коже. Это было больно. Это было неправильно. Это было самое ужасное и самое правильное, что с ним случалось. — Понял, — выдохнул он. — Но если ты ещё раз так долго будешь ехать на выручку… я приду в себя и убью этого ублюдка сам. — Договорились, — уголок губ Минхо дрогнул в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. Потом он убрал руку, завёл машину. — Теперь домой. Тебя нужно лечить. А потом… потом мы с тобой разберёмся. Со всем. Со всем этим дерьмом. Машина тронулась, унося их обратно в их общую клетку. Но теперь эта клетка казалась иной. Потому что в ней было двое. Два безумца, связанных одной цепью ненависти, одержимости и того странного, невыразимого чувства, которое было сильнее их обоих. И которое, возможно, однажды сможет даже победить ту пустоту, что каждый из них носил внутри. Или окончательно поглотит их в своём пламени. Но это был уже их выбор. Их общая судьба. Их проклятие. И их спасение.