Пока кровь стынет на тахометре

Песок в ранах и рот, полный лжи Лечение было новой формой пытки. Минхо, с его маниакальным стремлением к контролю, превратил их спальню в импровизированный медпункт. Он не доверил Джисона врачам из команды — слишком много вопросов, слишком много записей. Всё делал сам. С холодной, хирургической точностью он обрабатывал рваные раны от верёвок, накладывал свежие пластыри на синяки, туго перебинтовывал треснувшие рёбра поверх медицинского корсета. Его пальцы, всегда такие точные и безжалостные за рулём, теперь были такими же точными и безжалостными на коже Джисона. Каждое прикосновение жгло — не от боли, а от осознания, от этой дикой, нелепой близости. — Ты ветеринар что ли? — шипел Джисон, вжимаясь в матрас, когда Минхо с силой втирал обезболивающую мазь в огромный синяк на плече. — Или просто садист, которому нравится чужая боль? — Если бы я был садистом, я бы оставил тебя гнить в том гараже, — без эмоций парировал Минхо, надавливая сильнее, чтобы мазь впиталась. — Это лечение. Терпи. Или закрой рот. — Ой, доктор, а можно мне морфинчик? Для храбрости? — Джисон оскалился в гримасе, похожей на улыбку. — А то твои ласки больнее, чем удары того принца. — Морфин тебе противопоказан, — отрезал Минхо, отрывая упаковку со стерильной салфеткой. — У тебя и так химия в голове замещена адреналином и ненавистью. Добавлять опиаты — всё равно что лить бензин в ядерный реактор. — Зато весело, — пробормотал Джисон, но замолчал, когда Минхо начал обрабатывать глубокую ссадину на скуле. Спирт жёг огнём. Он зажмурился, стиснув зубы, чувствуя, как пальцы Минхо твёрдо удерживают его подбородок. В комнате стояла тяжёлая тишина, нарушаемая только их дыханием и тихим шелестом бинтов. Близость была невыносимой. Джисон чувствовал тепло тела Минхо, слышал его ровное, сосредоточенное дыхание. Он ненавидел это. Ненавидел свою собственную слабость, свою потребность в этой… заботе. Это было хуже любого насилия. Потому что насилие он понимал. Оно было честным. А это… это было обманом. Ловушкой. — Зачем ты это делаешь? — вырвалось у него, когда Минхо закончил и начал убирать медицинские принадлежности. — Я уже сказал. Лечение. — Не для этого. Зачем ты вообще… приехал тогда? Ты мог позвонить Хёнджину, его людям. Зачем полез сам? Минхо замер, держа в руке пузырёк с йодом. Он не обернулся. — Потому что это был мой долг. — Долг? — Джисон фыркнул, и боль кольнула в боку. — Я тебе ничего не должен. И ты мне — тем более. — Не тебе. Себе, — резко сказал Минхо, наконец поворачиваясь. Его глаза горели в полумраке комнаты. — Ты моя ответственность. Моя ошибка. Моя проблема. И я её решаю. Так, как считаю нужным. И если для этого нужно въехать в гараж на гоночном автомобиле и чуть не убить принца, я это сделаю. Потому что никто, слышишь, никто не имеет права трогать то, что принадлежит мне. Даже для того, чтобы сломать. «Принадлежит мне». Слова висели в воздухе, густые и ядовитые. Они не звучали как объявление любви. Звучали как клеймо. — Я тебе не принадлежу, — прошипел Джисон, пытаясь сесть, но Минхо резким движением положил ладонь ему на грудь и вдавил обратно в матрас. — А я говорю — принадлежишь. До тех пор, пока ты нужен команде. До тех пор, пока я решаю, что ты нужен. И даже после. Потому что я вложил в тебя слишком много, чтобы просто отпустить. Ты будешь гореть в моем аду, Джисон. До самого конца. Примирись с этим. Они смотрели друг на друга — один сверху, другой снизу, связанные невидимыми цепями ненависти и одержимости. И в этот момент Джисон увидел не холодного богача, а такого же зверя, как он сам. Зверя в дорогой одежде, но со сломанной внутри пружиной. И эта мысль была одновременно ужасающей и пьянящей. — Хорошо, — сказал Джисон, и его голос стал тихим, опасным. — Я в твоём аду. Но знай… в аду есть свои правила. И я ещё покажу тебе, на что способен настоящий демон. Минхо медленно убрал руку. В его глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. Как будто эта угроза была тем, чего он ждал. — Жду не дождусь. А пока… спи. Завтра начнём подготовку к Сузуке. Ты будешь ехать, даже если твои кости будут скрипеть. Я выжму из тебя всё, что осталось. Он вышел, закрыв дверь. Джисон остался лежать в темноте, прислушиваясь к отступающим шагам. Его тело болело, но ум был ясен. Чист, как лезвие. Он ненавидел Минхо. Ненавидел его всем своим существом. Но эта ненависть была теперь единственной твёрдой почвой под его ногами. И он цеплялся за неё, как утопающий за обломок. *** Подготовка к этапу в Японии стала войной на истощение. Минхо, как и обещал, не давал ни малейшей поблажки. Тренировки начинались на рассвете. Сначала — изматывающие физические упражнения под присмотром Бан Чана, который, кажется, получал садистское удовольствие, видя, как Джисон преодолевает боль. Потом — симулятор. Долгие, монотонные часы в виртуальной Сузуке, где каждый поворот был испытанием на точность и терпение. Но теперь что-то изменилось в их динамике. Раньше Минхо просто отдавал приказы. Теперь он провоцировал. Намеренно. — Ты снова просаживаешь время на «С-курве», — его голос в наушнике звучал спокойно, но с ядовитой ноткой. — Ты боишься её? Или твоё разбитое тело наконец-то дало сбой? — Я просто наслаждаюсь видом, ублюдок, — огрызался Джисон, вжимая педаль газа в пол на выходе из поворота, заставляя виртуальную машину вильнуть. — Может, тебе тоже стоит иногда смотреть по сторонам, а не только на свои идеальные графики? — Графики выигрывают гонки. Твои эмоции — только разбитые машины и больничные койки. Они могли часами препираться через радиосвязь, их слова были остры, как бритвы, и отравлены ядом взаимного презрения. Но иногда, в редкие моменты молчания, когда они оба сосредотачивались на трассе, возникала странная, почти мистическая синхронность. Джисон начинал манёвр, а Минхо, наблюдая с командного пункта, уже знал, какой будет следующая его ошибка, и давал команду на её исправление за долю секунды до того, как она случалась. Это было похоже на танец двух бойцов, которые знают движения друг друга наизусть и в то же время постоянно ищут слабое место для убийственного удара. Однажды вечером, после особенно жаркого спора о торможении в «Дегнере» (Джисон настаивал на более позднем и агрессивном, Минхо — на плавном и точном), они оказались лицом к лицу в подвальном спортзале. Оба были в поту, дышали часто, адреналин от виртуальной схватки ещё кипел в крови. — Ты упрямый, необразованный осёл, — выдохнул Минхо, вытирая лицо полотенцем. — Ты отказываешься видеть очевидное. — А ты — занудный, бездушный робот, — парировал Джисон, опираясь о боксёрскую грушу. — Ты вынул из гонки всю душу и удивляешься, почему она стала скучной. — Скучной? Результаты говорят об обратном. — Результаты? — Джисон горько рассмеялся. — Это просто цифры на бумаге. А я говорю о кайфе. О том самом визге в ушах, когда ты понимаешь, что вот-вот умрёшь. Ты когда-нибудь чувствовал это? Или твои чувства тоже заморожены и разложены по графикам? Минхо бросил полотенце. Его глаза сузились. — Чувства мешают. Они убивают. — А что убивает тебя, Минхо? — Джисон сделал шаг вперёд. Они стояли так близко, что пот с одного мог капнуть на другого. — Что убивает тебя изнутри, раз ты так яростно от них открещиваешься? Страх? Пустота? Или то, что ты можешь чувствовать что-то ко мне? Что-то кроме этой удобной, безопасной ненависти? Это была ловушка. Джисон знал это. Он намеренно переходил черту, тыкал пальцем в самую больную, самую запретную точку. И он видел, как Минхо дрогнул. Как его каменная маска дала трещину, и сквозь неё проглянуло что-то дикое, животное и абсолютно неуправляемое. — Не смей, — прошипел Минхо, но его голос дрожал. — Не смей об этом говорить. — А почему? Боишься, что если назовешь это вслух, оно станет реальным? — Джисон ухмыльнулся, наслаждаясь своей властью, своим умением ранить. — Давай, назови. Что ты ко мне чувствуешь? Кроме желания придушить меня здесь и сейчас? Минхо не ответил. Он просто смотрел на него. И в его взгляде было столько ярости, столько ненависти и столько… чего-то ещё, что Джисон почувствовал, как по спине побежали мурашки. Это было похоже на взгляд хищника, который вот-вот кинется на добычу, но в последний момент понимает, что добыча — это он сам. И тогда Минхо сделал это. Не от злости. Не от желания причинить боль. От того самого невыносимого, запретного влечения, которое они оба так яростно отрицали. Он резко шагнул вперёд, схватил Джисона за затылок и впился губами в его губы. Поцелуй не был нежным. Не был романтичным. Это было нападение. Столкновение. Битва. Губы Минхо были твёрдыми, требовательными, почти злыми. Он кусал, давил, как будто пытался не поцеловать, а поглотить, стереть с лица земли. Джисон застыл от шока на долю секунды, а затем ответил с той же дикой, животной яростью. Он вцепился в волосы Минхо, таща его ещё ближе, отвечая укусом на укус, яростью на ярость. Это не было проявлением чувств. Это было продолжением их войны. Только на другом поле боя. Поле, где оружием были губы, зубы, язык, а ранами — сбитое дыхание и рвущееся на части сердце. Они стояли, сцепившись, как два зверя, в потном, душном подвале, и мир вокруг перестал существовать. Была только эта дикая, запретная, отвратительная и невероятно пьянящая близость. Джисон чувствовал вкус Минхо — кофе, ярость, холод. Чувствовал, как его собственное тело отвечает на это прикосновение против его воли, предательски возбуждаясь от ненависти, переплавляемой в нечто иное. Именно это осознание — его собственная физиологическая реакция — стало холодным душем. Он рванулся назад, оттолкнув Минхо с такой силой, что тот споткнулся. — ЧТО, БЛЯДЬ? — закричал Джисон, вытирая рот тыльной стороной ладони, как будто хотел стереть сам след, само воспоминание. — Что это блять было? Новый метод психологической пытки? Проверка, насколько я «не такой»? Минхо стоял, тяжело дыша, его губы были покусанными, почти окровавленными. В его глазах бушевала буря — стыд, ярость, растерянность и то самое влечение, которое он только что так наглядно продемонстрировал. — Я… — он начал и замолчал, не зная, что сказать. Оправдаться? Обвинить? — Молчи, — перебил его Джисон, его голос дрожал от бешенства и отвращения к самому себе. — Просто молчи. И если ты когда-нибудь… если ты посмеешь повторить это… я оторву тебе голову и надену на эту палку. Понял? Это… это не то, что я. Я не такой. И ты… ты больной ублюдок. Он развернулся и побежал наверх, по лестнице, спотыкаясь, чувствуя, как его сердце колотится так, что, кажется, вырвется из груди. Он ворвался в свою комнату, захлопнул дверь и прислонился к ней, скользя на пол. Его губы горели. Его тело помнило каждое прикосновение. А в голове стоял оглушительный рёв отрицания. «Нет. Нет. Нет. Нет. Нет». Он не был геем. Он не был таким. Это была болезнь. Заразная, отвратительная болезнь, которую Минхо пытался ему передать. Или… или это была его собственная, внутренняя гниль, которая наконец-то вылезла наружу. И хуже всего было то, что часть ему… часть ему понравилось. Та самая дикая, животная ярость поцелуя. Ощущение власти над Минхо в тот миг, когда тот потерял контроль. Ощущение того, что он, Джисон, может вызвать в этом холодном идиоте такую бурю. «Нет!» — он ударил кулаком по полу, чувствуя, как боль пронзает костяшки. Боль была хороша. Боль была чиста. Она была честной. В отличие от этого… этого кошмара. Он провёл в комнате всю ночь, не смыкая глаз, прислушиваясь к звукам в доме. Но Минхо не приходил. Ни для извинений. Ни для продолжения. В доме стояла гробовая тишина, которая была громче любого крика. Утром Джисон вышел на кухню, намеренно громко хлопнув дверью. Минхо уже сидел за столом с чашкой кофе и планшетом. Он выглядел так, будто ничего не произошло. Его лицо было привычной каменной маской. Только слегка припухшая нижняя губа выдавала вчерашнее. — Тренировка через полчаса, — сказал он, не глядя на Джисона. — Сегодня будем отрабатывать пит-стопы. Джисон молча налил себе кофе, сел напротив. Он смотрел на Минхо, пытаясь поймать его взгляд, найти в нём признаки слабости, стыда, чего угодно. Но Минхо был непроницаем. — Ты что, вчерашнего не помнишь? — наконец спросил Джисон, его голос был хриплым от бессонницы. — Что именно? — Минхо поднял глаза. В них не было ничего. Абсолютно ничего. — А, ты про нашу дискуссию о торможении? Я помню. И я был прав. Джисон замер. Этот ублюдок делал вид, что ничего не было. Стирал это. Как стирал всё неудобное. — Нет, не про это, — прошипел он. — Про… то, что было после. — После была тренировка, ужин и отбой, — ровно сказал Минхо, отхлебнув кофе. — Если у тебя были какие-то… галлюцинации, возможно, тебе стоит проверить голову. Удары, которые ты получил, могли сказаться. Это было нагло. Это было блестяще. И это бесило до белого каления. Минхо не просто отрицал поцелуй. Он отрицал саму возможность того, что он мог потерять контроль. Что он мог чего-то хотеть. — Галлюцинации, — повторил Джисон, и его губы растянулись в кривую, невесёлую ухмылку. — Да, наверное. Приснилось, что холодная статуя ожила и полезла целоваться. Кошмар, блять. — Именно, — кивнул Минхо, снова уткнувшись в планшет. — Кошмар. Забудь. И сосредоточься на гонке. У нас нет времени на детские фантазии. Джисон сидел и смотрел на него, и внутри всё кипело. Ненависть, ярость, унижение и то самое, запретное влечение, которое теперь, после отрицания Минхо, стало ещё более острым и болезненным. Он хотел ударить его. Хотел закричать. Хотел доказать, что это было реально. Но что это даст? Признание? Извинения? Нет. Они были не из тех, кто извиняется. Они были из тех, кто копил обиды, лелеял ненависть и использовал её как топливо. И этот поцелуй, этот случайный, животный, запретный акт, стал просто ещё одной порцией топлива в общий котёл их безумия. — Ладно, — сказал Джисон, вставая. — Забуду. Как страшный сон. Но если эта «галлюцинация» повторится… я разбужу тебя очень болезненно. Понимаешь? Минхо наконец оторвался от планшета и посмотрел на него. В его глазах на секунду промелькнуло что-то тёмное, опасное. — Попробуй, — тихо сказал он. — Это может быть интересно. Он снова опустил глаза, допивая свой кофе. Джисон вышел из кухни, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Ничего не изменилось. И всё изменилось. Война продолжалась. Но теперь у неё было новое, тайное оружие. Воспоминание о том, как губы Минхо жадно прижимались к его губам. И осознание того, что они оба это помнят. И оба будут делать вид, что ничего не было. Пока однажды эта ложь не взорвётся им в лицо с такой силой, что от них не останется ничего. Или родит что-то новое. Что-то ещё более уродливое и прекрасное, чем всё, что было до этого. А пока… пока была гонка. Сузука. И ненависть. Вечная, чистая, спасительная ненависть. В которую теперь была вплетена нить чего-то иного. Чего-то, от чего хотелось и выть от ужаса, и смеяться до слёз от абсурдности. Потому что они были двумя психами в клетке. И теперь они знали, что клетка эта — они сами. И ключ от неё — в губах друг друга. И ни один из них не был готов повернуть этот ключ. Потому что за дверью мог быть либо ад, либо рай. А они не верили ни в то, ни в другое. Они верили только в скорость, боль и эту безумную, пожирающую связь, у которой не было имени.